Генри Лайон Олди 
Ангелы Ойкумены

Ойкумена – 

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=11817455
Аннотация

Долг и любовь рвут на части Диего Пераля, учителя фехтования. Эскалона охвачена войной. Честь дворянина, правда солдата зовут маэстро домой, под знамена родины. Но во тьме космоса еще жива душа Энкарны де Кастельбро. Предложение, которое делают Пералю гематр Яффе и профессор Штильнер, похоже на дьявольский искус. Кто, кроме Господа, волен над жизнью и смертью? Ты будешь проклят, маэстро, что бы ты ни выбрал, ты будешь проклят!
Встанешь ли с рапирой против ангела?
«Ангелы Ойкумены», финальная книга романа Г. Л. Олди «Побег на рывок» – очередное погружение читателя в фантастические миры Ойкумены.

Генри Лайон Олди
Побег на рывок. Книга третья. Ангелы Ойкумены

Пролог

Король: 

Мы разрешаем сложные конфликты
Мы утешаем всякий вздох и всхлип,
В какую б ситуацию ни влип ты,
Мы лишь моргнем, и ты уже не влип!

Народ: 

Король моргнул! В сиянии венца
Досмотрим же спектакль до конца!

Луис Пераль, «Колесницы судьбы»

– Что это?
– Горох, – объяснила кухарка.
– Не ядра?
– Какие еще ядра?
– Допустим, мои.
– Вы похабник, сеньор. В аду черти вырвут вам язык.
– Хорошо, мои отпадают. Пушечные годятся?
Жалкая пирамидка горошин и впрямь напоминала груду ядер. Судя по количеству боеприпасов, артиллерии грозил скорый разгром.
– Нет, это не ядра, – в отличие от драматурга, чувство юмора кухарки не распространялось на пищу. – Ядра гораздо больше. Будь горох размером с пушечное ядро, я бы каждый день варила вам суп. Густой суп, сеньор. Вы помните, какой я варила гороховый суп с копченостями? С ржаными сухариками?
– Да, – вздохнул Луис Пераль. – Помню. Черт тебя дери, матушка Бланка! Из-за тебя я чуть не захлебнулся слюной. А это, наверное, перепелка?
– Цыпленок.
– Какой еще цыпленок?
– Последний. Я вырвала его на рынке у Хуана Альвареса. Вы знакомы с Альваресом? У него в дождь воды не допросишься. А я вырвала и унесла, и он ничего не мог со мной сделать.
– Ты мой герой, – кивнул драматург.
– Да. Я ваш герой, сеньор, а это цыпленок. Ешьте, пока не остыло.
Цыпленком гордо именовалась одинокая ножка. Даже не окорочок – раньше, в сытом прошлом, матушка Бланка звала такую ножку «пулочкой». Размеры ее и впрямь наводили на мысли о перепелке, жившей впроголодь и умершей от меланхолии.
– Э-э… – начал было Луис Пераль, но кухарка перебила его:
– Грудка на обед. Вторая ножка на ужин. Из остатков я сварила бульон. Вот он, в чашке, пейте.
Женщина простая, без образования, за годы жизни в доме знаменитого комедиографа матушка Бланка научилась перехватывать чужой монолог, что называется, на лету.
– Гузка? – предположил дон Луис. – Шейка? Спинка, наконец?
– Фарш. Жареный лук творит чудеса, сеньор.
– Фарш?
– Я напеку пирожков.
– Господь всемогущий! Пирожки?
– Мука еще есть. И два яйца. Вы будете кушать, или мне отдать эти лакомства собакам?!
– Буду, – Луис Пераль вздохнул. – Обязательно буду, но при одном условии. Если ты, матушка Бланка, разделишь со мной это изобилие гороха – и, разумеется, эту великанскую, эту умопомрачительную ножищу! В противном случае я умру с голода. А в предсмертной записке обвиню во всем тебя.
– Я сыта.
– Не ври мне!
– Я сыта, сеньор. И если вы еще раз откроете рот не для того, чтобы затолкать туда порцию гороха, я возьму расчет. Тогда вы уж точно помрете с пустым брюхом! И я спляшу качучу на ваших похоронах.
Угроза не была пустыми словами. Слуги покинули дом Пераля, разбежались кто куда в поисках скудного пропитания. Эскалона на осадном положении затянула пояс и положила зубы на полку. Продовольствие в город везли лишь самые отчаянные крестьяне, рискуя карманом, телегой, лошадьми, а нередко и головой. За риск они драли с горожан втридорога. Пожалуй, захоти el Monstruo de Naturaleza удержать беглецов, ему достаточно было заикнуться о том, и если не все, то часть слуг осталась бы верна драматургу. Они и сейчас тайком навещали матушку Бланку, делясь последним, помогая заполнить кладовку хоть чем-нибудь, пригодным в пищу. Кухарка же публично, на рыночной площади, заявила, что из дома ее золотого, ее драгоценного, ее неприспособленного к жизни сеньора она выйдет только на носилках, вперед ногами. «Не дождетесь!» – громом звучало в заявлении. Дочь матушки Бланки, девица трудолюбивая, но слабоумная, стояла рядом и одобрительно пускала слюни. Кухарка свалила на дочь всю уборку, остальное взяв себе: кухня, стирка, глажка, штопка, закупки, лекарства, надзор за расходами…
– Вот, – мелкими глоточками Луис Пераль опустошил чашку с бульоном. – Я хороший мальчик. Теперь ты любишь меня?
– Нет, – отрезала кухарка. Если бы скульпторам понадобилась модель для аллегории тирании, матушка Бланка подошла бы идеально. – Теперь горох.
– Хорошо.
Ядра для гномских пушчонок одно за другим исчезли во рту драматурга.
– Цыпленок!
– Это потребует времени…
– Ничего, я подожду.
Покончив с ножкой, драматург обгрыз мослы, раскусил кость и с аппетитом пиявки высосал все ничтожное содержимое, какое было внутри. Это и впрямь потребовало времени. Зубы у Пераля-старшего давно сократились в числе, а те, что остались, находились не в лучшей форме. Дон Луис собирался к дантисту в ларгитасский квартал, справедливо полагая, что врачи цивилизованной Ойкумены предпочтительней местных цирюльников – но, к сожалению, раньше не собрался, а сейчас, оскудев в средствах, решил, что лучше потратить деньги не на зубы, а на еду.
– Теперь вино.
– Это не вино!
– Это вино.
– Ты разбавила его втрое!
– Благодарите Бога, что у нас вообще остался запас…
За окном громыхнули копыта. Топот, сперва еле слышный, надвигался, рос, ширился, стуком тысячи кастаньет вливался в улицу. Прихватив кубок, Луис Пераль вышел на балкон. Внизу, колонной по трое в ряд, двигались гусары Шестого полка. Закручивая усы винтом, подбоченясь, всадники глядели орлами. Золоченые шнуры, медвежьи шапки со шлыками и красными султанами. Ментики из рысьего меха, наброшенные на одно плечо. Горнист в лазурном мундире горячит злого жеребца. Вместо попоны под седлом – леопардовая шкура…
Враг, подумал дон Луис. Вот он, враг, в центре Эскалоны, в лабиринте узких улочек, как паук в паутине. Вот он, враг, и ведет себя по-хозяйски. Почему для меня это скорее выигрышная мизансцена, чем призыв к сопротивлению? Что со мной не так?
Словно прочтя его мысли, горнист задрал голову – и увидел человека на балконе.
– Виват!
Глотка у горниста удалась на славу, не хуже полковой трубы.
– Виват! – подхватили гусары. – Виват!
– Да здравствует Чудо Природы!
– Слава месье Пералю!
Вчера театр был забит кавалеристами маршала Прютона. Давали «Черную мантилью», комедию положений – скабрезную, лихо закрученную, на треть выстроенную из фривольных импровизаций. У военных пьеса имела неизменный успех. Защитники, захватчики – какая разница, если любой вояка хохотал, как резаный, над альковными интригами красотки Лючии, над рогами ее злосчастного скряги-муженька, над подвигами усача-лейтенанта Педро Гомеостазиса, которому в итоге доставались и прелести Лючии, и наследство покойного рогача… Актеры много раз выходили на поклон, под гром оваций. Зрители требовали драматурга, но дон Луис, хотя и сидел в персональной ложе, отказался выйти на сцену. Протест? Демонстрация отношения к прютоновским рубакам? Не лги себе, вздохнул Пераль. Выход на сцену – ерунда, горсть крошек, брошенных голодной совести. Ты ведь не отказался от гонорара? Матушка Бланка просто лучилась от счастья, когда ты принес деньги домой. Никто сейчас не дает в кредит, ни мясник, ни зеленщик, ни пекарь…
– Виват!
– Да здравствует месье Пераль!
Гусары ликовали, срывали шапки, махали человеку на балконе. Домашний халат, всклокоченная седая шевелюра, живот любителя застолий, подхваченный внизу поясом с кистями – гусары не видели ничего этого. На балконе стоял его величество Театр. Свои, подумал дон Луис. Чужие. Я не разбираюсь в военной форме. Вероятно, я бы не сразу отличил нашего гусара от пришлого. Шнуры, цвет мундиров… К черту шнуры! Дело в улице, в обезлюдевшей пустыне. Окна плотно зашторены, заперты на щеколды. Если кто-то и подглядывает в щелочку, то делает это украдкой. Балконы, не считая моего, служат насестом для голубей. Будь это наши, улица была бы забита народом. Прачки, кухарки, зеваки, мальчишки…
Он давил из себя ненависть, как сок из грозди винограда. Ничего не получалось. Разные мизансцены разных спектаклей, и все. Что со мной не так, опять подумал дон Луис. Почему я разучился ненавидеть?
В полночь драматургу прислали письмо с угрозами. Ультиматум подкинули под дверь; матушка Бланка вышла на стук, долго озиралась в поисках гостя – и наконец подняла письмо с тротуара. Некто требовал, чтобы Луис Пераль отменил все спектакли. Измена, писал некто. Пресмыкание перед врагом. Поведение, недостойное истинного патриота. В противном случае аноним угрожал Чуду Природы карами небесными, а главное, земными, и в самом скором времени. Перечень кар прилагался отдельно, на пяти страницах. Дон Луис трижды перечитал послание – третий раз вслух, тщательно артикулируя угрозы, – а потом сжег письмо на свечке. У него не было власти отменить спектакли. Репертуаром распоряжается дирекция театра, мнение драматурга бессильно перед аншлагом, перед билетами, раскупленными на неделю вперед. Вряд ли сеньор аноним в курсе таких скучных нюансов. Да и то, куда приятнее, а главное, зрелищней отомстить предателю знаменитому, прославленному, которого в Эскалоне знает каждая собака, чем какому-то занюханному директору театра вкупе с билетерами и капельдинерами!
– Виват!
Поклонившись, дон Луис вернулся в столовую. Там ему довелось столкнуться еще с одной мизансценой, словно рожденной для театра – едва Пераль встал у стола, как в комнату вбежала дочь матушки Бланки с рамкой гиперсвязи в руках.
– Там!.. тут!.. Вот!
Рамка искрила по периметру, уведомляя о вызове.
– Дай сюда, – велел драматург.
Установив рамку между кувшином и тарелкой с цыплячьими костями, он по привычке коснулся зеленого сенсора: связь за счет принимающего абонента. Если это Диего, у парня никогда нет денег. У дона Луиса с деньгами тоже было туго, но он рассчитывал как-то выкрутиться. Банк откроет кредитную линию, под залог дома… Отказано, уведомил зуммер. Вызов уже оплачен. Пожав плечами, дон Луис повторно тронул зеленый сенсор. В рамке появилось изображение: на драматурга смотрел пожилой гематр.
– Добрый день, сеньор Пераль. Вряд ли вы помните меня…
– Отчего же? – драматург улыбнулся. – Я отлично вас помню, мар Яффе. Что с моим сыном? Он опять плохо вел себя на уроке?
В ответ мар Яффе рассмеялся. Шокирован видом смеющегося гематра, Луис Пераль отступил на шаг. Но острый взгляд, приученный к лицедейству, уже подмечал детали, а разум, искушенный театром, складывал мелочи в систему. Смех был сделан  от начала до конца. Звук, мимика, дрожание ресниц – ни грана естественности. Наверное, все эти годы мар Яффе провел в школе актерского мастерства, делая значительные успехи. Раньше, исправился Пераль-старший. Не эти годы – раньше, много раньше.
Драматург трижды хлопнул в ладоши:
– Браво! Я потрясен!
– Я знал, – мар Яффе стал очень серьезен. Казалось, никакого смеха не было и в помине. – Я не сомневался, что вы оцените. Сеньор Пераль, ваш сын хочет сделать вам предложение, от которого трудно отказаться. Если вы согласитесь, знайте: я обеспечу все необходимое…
– Я – это кто? – напрямик спросил Пераль. – Учитель математики?
– Считайте, что я – это раса Гематр.
– В силе и славе? – не удержался драматург.
Он знал, что язык однажды погубит его.
– Именно так, – кивнул мар Яффе. – В силе и славе.

Часть 1
Сечень

Глава первая
Коллант, контакт и гроб на колесиках

I 
Колесницы судьбы 
(совсем недавно) 

Вызов застал Марио в постели.
Разумеется, в постели Марио был не один. Он как раз намеревался разбудить пышку Рину (Пиру? Пирину? да ну ее к черту!), чтобы поиграть в собачек. Гребаный уником, казалось, прочел мысли хозяина и разразился громом фанфар. Нет, не вызов – сообщение, будь оно трижды неладно. Фанфарами озвучивались приветы из внешнего мира, которые игнорировать – себе дороже. Рыча и плюясь, Марио зашлепал к журнальному столику, где разорялся горластый вестник. Рина-Пира-Пирина и ухом не повела. Фанфары, сотрясение ложа любви, львиный рык – ничто не в силах было разбудить красавицу. «Это я ее заездил!» – активируя голосферу, Марио выпятил волосатую грудь и расправил плечи.
Получилось круто.
Сигнал от патрона пришел в виде рекламного спама. Дальше Марио Сонелли действовал по накатанной схеме, считай, рефлекторно. Конфидент-режим – нырнуть в вирт – побродить минут десять по новостным коридорам, полюбоваться рекламой бытовых антигравов – умеют, когда захотят! – и наконец скользнуть взглядом по облупленной стене частных объявлений. Время и место прятались в раздражающем мигании флуоресцентных строк. Шифр примитивный, но если не знать ключа – поди расколи! Заказав билет, Марио прикинул, что на рейс успевает с запасом, и вернулся к идее игры в собачек.
Рина-Пирина пылко отвечала домогательствам кавалера, хотя Марио подозревал, что она по-прежнему спит. Впрочем, это его не смутило.

* * *

– Пустой рейс?
– Без пассажира?
– Какого фага?!
– Гонорар тю-тю…
– Что мы забыли на Таммузе?
– Сказано: прибыть и ждать.
– Чего? Из черной дыры света?!
– Дальнейших распоряжений. Гостиница и питание – за счет Центра.
– И то хлеб…
– К хлебу маслица бы…
– Почему своим ходом? Раз без пассажира, проще каждому напрямую лететь. Рейсы на Таммуз отовсюду есть…
– Проще, но дольше. С учетом пересадок.
– А визы? Въездные отметки? Таммуз – не Кутха задрипанная. У вас, гематров, с этим строго.
– Визы у нас открыты. Въездные отметки Центр обещал организовать сразу по прибытии.
– Это ж какие концы у Центра? Такие вопросы одними деньгами не решаются.
– Еще как решаются!
– Только не у гематров.
– Не нравится мне это, коллеги.
– Порожняк? Никому не нравится!
– И спешим, как девка замуж. Нас, похоже, от кого-то спасают.
– Или прячут. Получить на Таммузе «левый въезд» – это не кот начихал…
– Вы совершенно правы. Отсюда три вывода. Первый: у Центра возникла проблема, связанная с коллантами, но не конкретно с нами. Вероятность – восемьдесят три и две десятых процента. Второй: нас выводят из-под удара. Вероятность – семьдесят девять процентов ровно. Третий: у Центра появился партнер с очень большими возможностями. Вероятность – шестьдесят семь и четыре десятых процента.
– А нам-то что теперь делать?
– Что велят. Если нас спасают, глупо этому мешать.

* * *

Если всматриваться в бездны космоса, что называется, невооруженным глазом, космос выглядит пустым. Хоть на обзорник пялься, хоть через древний иллюминатор, хоть сквозь поляризованный бронеплекс шлема. Да, колючие искорки звезд. Да, сияющие огни светил, что поближе. Рои светлячков – шаровые скопления; подсвеченные ими туманности… Но все это – неизмеримо далеко, за сотни и тысячи световых лет. А непосредственно вокруг тебя – пустота, которую господа литераторы, имеющие собачий нюх на особ королевской крови, именуют с большой буквы. Вот так: Пустота. Ей без разницы – убить тебя, свести с ума или пропустить, позволить беспрепятственно добраться до места назначения. Ты, дружок, пьешь кофе в баре круизного лайнера, и шансов на благополучное завершение полета – уйма, а все равно сосет под ложечкой от равнодушия ее величества Пустоты, и кофе встает поперек глотки.
«Природа не терпит пустоты,» – кто это сказал? «Человек не терпит равнодушия,» – кто сказал? Кто бы ни сказал, если мы с этим согласны, это наши собственные мысли. А если не согласны, то автор сентенций нам и вовсе без разницы.
Впрочем, космос кажется пустым лишь для убогого зрения белковых венцов творения. Стоит вооружить глаз мультидиапазонным волновым сканером, а еще лучше – выйти в большое тело колланта…

Марио обожал скользить на грани двух восприятий, находясь под шелухой  и над ней одновременно. Реальности волнового тела и галлюцинативного комплекса не желали смешиваться, как вода и масло, но со временем Марио научился входить в «мерцающий режим», где эти реальности накладывались, проступали друг сквозь друга, меняясь местами. Зачем он это делал? Марио Сонелли никогда не задумывался о первопричинах. Спроси его кто-нибудь, боргосец лишь плечами пожал бы – или процитировал своего внезапно разбогатевшего земляка. «Во-первых, это красиво!» – ответил тот, когда у него поинтересовались, зачем он явился на прием к стоматологу в изумрудном смокинге и золотом «кис-кисе», усыпанном бриллиантами.
Семеро верховых и один бегун пересекали цветущую долину. Сочное разнотравье частиц и квантов колыхалось волнами под порывами солнечного ветра; цветы-метеоры в бескрайних гравитационных полях вспыхивали кармином и бирюзой; горные пики, вставшие по правую руку, расслаивались ореолами магнитных линий; над ними нависала облачная гряда газопылевой туманности, подсвеченной квазаром. Фигуры всадников, сотканные из света и соединенные паутиной серебристых нитей, переливались янтарем и перламутром. Копыта коней едва касались земли, что не была землей. Континуум Ойкумены гостеприимно распахнулся, и коллант несся в его немыслимую даль, оставляя за собой мерцающий инверсионный след из потревоженного пространства и времени.
След истончался и гас позади.
Тревоги и сомнения остались внизу, на покинутой планете, в сброшенном коконе малого тела. Невропаст Сонелли наслаждался полетом, скоростью и ни с чем не сравнимой свободой. Инициирующую сеть он поддерживал рефлекторно, как и координатор-помпилианец – основную. Это не требовало сознательных усилий, и Марио мог целиком отдаться созерцанию пейзажей. Горный хребет окутала рыжеватая дымка. Пронизана восходящими магнитными линиями, она переливалась всеми цветами радуги. Зрелище завораживало…
– Эй! Вы кто?!
Голос был женский.
Марио повернул голову – и едва не свалился с лошади. Рядом на белой кобыле ехала незнакомая девчонка. В космосе! В, мать его через три пульсара, колланте!! В чужом большом теле!!!
– Я?! Кто я?!
– Да, вы!
– Это ты кто такая?!!
– Да как ты смеешь, нахал?! Кто вы все такие?!!
Всадники, ехавшие впереди, придержали лошадей. В глазах у Сонелли потемнело: окружающий мир сошел с ума, завертелся мигающим калейдоскопом. Галлюцинативный комплекс и волновая реальность сменяли друг друга судорожными рывками, оставляя в сознании лишь гаснущие следы мгновенных статических слепков. Распялен в беззвучном крике рот координатора. Встает на дыбы огненный конь вехдена. Искажено ужасом лицо техноложца. Указующий перст приблудной шлюхи – слепящий поток белизны – устремлен в грудь вудуни. Пятится чей-то жеребец. Ухмыляется астланин, вокруг яйцевидной головы – нимб: золото и пурпур…
– Что тут творится?!
– Откуда она взялась?!
– Я говорил! Говорил!..
– Кто вы такие?! Где мы?
– Успокойтесь! Успокойтесь, коллеги!..
– Где все?!
– Валим! Валим скорее!
– Диего! Куда вы дели Диего?!
Квантовые волосы Марио встали дыбом, и Господь прокляни Марио Сонелли, если это была метафора! Пространство между гематром и помпилианцем замерцало, потекло жидким стеклом. Из него выступила призрачная фигура: мрачный варвар верхом на ширококостном, мрачней хозяина, жеребце. Голову призрака венчала шляпа с пером. Шляпа, которой, судя по виду, давно пора было на помойку, выглядела вполне материальной и даже не слишком просвечивала. Шляпа – и еще длиннющая шпага у левого бедра. Все прочее осталось зыбким: сквозь конного варвара без проблем просматривался вехден, судорожно разматывавший поясную веревку, и дальше, за ним – горы, дымящие лазурью и аквамарином.
– Диего!
Шлюха бросила кобылу вперед, чудом не выпав из дамского седла. Она намеревалась заключить варвара в объятия, но призрак растаял в воздухе вместе с конем, когда шлюхе осталась до него жалкая пара метров.
– Диего!
В вопле прозвучало такое отчаянье, что в Марио проснулась совесть. Шлюха – грязное, обидное словцо… В следующую секунду невропаст Сонелли уловил, как опасно вибрируют нити ментальной паутины, связывавшей коллант. Страх? Да, страх, и он грозил перерасти в ужас, в панику. Марио поймал взгляд помпилианца. Слов не требовалось: все сейчас зависело от них двоих. Только координатор с невропастом в силах удержать сеть, погасить панические вибрации, не дать им войти в резонанс, разрывая в клочья нейроволновую структуру колланта.
– Коллеги, успокойтесь. Феномен уникальный, но я не вижу реальной опасности…
Гематр честно пытался помочь, но и он сбился, когда фигуры коллантариев замерцали, расслаиваясь и искажаясь. Казалось, коллантарии примеряют личины других людей. Не удержу, понял Марио. Еще чуть-чуть, и приехали. Титаническими усилиями он давил собственный страх, не давая лаве вырваться наружу, волной кислоты хлынуть в ментальную сеть, разъедая и сжигая хрупкие связи…
Тут все и кончилось.
Коллантарии обрели свой обычный вид. Приблуда рассыпалась роем искрящихся мошек, унеслась прочь, влилась в дымку над горами. А там и дымка убралась, втянулась в ущелье, сгинула.

До Таммуза они мчались, как угорелые, прибыв на пять часов раньше расчетного срока.
– Центр?!
Марио оскалился в лицо координатору:
– Я сам ему позвоню!
Если кто-то думал, что финансовая мощь Луки Шармаля, владельца заводов, верфей, звездолетов, остановит Марио, желающего сказать банкиру пару ласковых – этот кто-то плохо знал боргосцев в целом, и Марио Сонелли в частности! Зря, что ли, в колланте Марио связь с Центром держал не гематр, как предлагалось вначале, а лично господин Сонелли, и горите вы все огнем!
– Уж я ему скажу! Я ему скажу!..
Кипя от гнева, Марио не отказал себе в удовольствии заказать видеосвязь через гипер за счет вызываемого абонента. Спецканал для форс-мажорных случаев? Отлично! Сейчас он оплюет денежный мешок сверху донизу – за его же, мешка, деньги! Видео через гипер – это вам не в пиццерию Фульчетти сходить! Будет знать в следующий раз…

II 

– Если хоть пальцем, – прохрипел Диего. – Если они тронули ее хотя бы пальцем…
В кабинете профессора Штильнера стало тесно. За то время, пока банкир Лука Шармаль – с несвойственным ему многословием, не смущаясь дороговизной расходов на прямую гиперсвязь, поминутно вставляя в монолог один художественный образ за другим, что свидетельствовало о перевозбуждении, более того, об опасном напряжении психики – пересказывал мар Яффе историю колланта Марио Сонелли, пока он ставил в качестве демонстрации запись своей беседы со взбешенным Сонелли, в кабинете успели собраться все. Словно какой-то черт ухватил их за шкирки когтистыми пальцами и выволок из курительной – Диего Пераля, Антона Пшедерецкого, Гиля Фриша… Яффе не мешал им слушать, напротив, сделал звук громче. Над сенсором, включающим конфидент-режим, Яффе задержал палец, выждал ровно две с половиной секунды – хоть по хронометру сверяй! – и убрал руку, так и не коснувшись сенсора. Смысл поведения алама истолковал бы и гематр, мастер логики, и распоследний варвар. Я доверяю вам, говорил Идан Яффе. Мое доверие имеет разумные пределы, но это доверие, а не суррогат. Я готов делиться всей информацией по интересующему нас вопросу. Вот, смотрите, я уже делюсь, ничего не требуя взамен. Оценили? И, на втором плане, доступном только гематрам или людям, проницательным от природы – я ничего не требую взамен, и само это уже является требованием ответных шагов навстречу. Вы хотите защиты Бюро? Мало стать полезным, мало даже стать незаменимым.
Надо стать своим.
– Хотя бы пальцем!.. они горько пожалеют…
Рамка погасла.
– Возьмите себя в руки!
Яффе прервал маэстро на середине угрозы, грозившей стать бесконечной. Резкость, с какой алам предложил Диего успокоиться, была насквозь искусственной. Яффе даже не попытался придать ей видимость натуральной. В этом крылось отдельное второе дно: искусственность окрика не вызвала в Перале ответного бешенства, зато сам факт одергивания напомнил отставному мастер-сержанту, кто здесь командует.
– Простите, – после долгой паузы сказал Диего Пераль. – Я приношу извинения за недостойное поведение. Я…
– Извинения приняты, – вновь перебил его Яффе, на этот раз с обычной бесстрастностью. Он знал, чего стоит гордецу публичное унижение, и не хотел продлевать эти муки сверх необходимого. – Я понимаю ваши чувства. Но если кто-то и пострадал в данном случае, так это коллант Сонелли. Еще немного, и они бы все погибли. Паника, разрыв связей, возвращение в малые тела. В отличие от колланта, Энкарне де Кастельбро никакая опасность не грозила. Это ведь была сеньорита де Кастельбро? Или мне следует называть ее сеньорой Пераль?
Вместо ответа Диего мотнул головой: нет, не следует. Это было так по-мальчишески, что дон Фернан еле слышно фыркнул – тоже, к слову, по-мальчишески. В иной ситуации рука маэстро уже потянулась бы к рапире, а взгляд, устремленный на обидчика, полыхнул бы огнем. Но сейчас оба задиры повели себя наилучшим образом: промолчали, отложили драку на потом. Казалось, строгий учитель держит класс в повиновении, не повышая голоса. И то правда, Яффе в свое время отлично справлялся с эскалонскими сорванцами, которых учил математике. С другими, более опасными сорванцами, которых мар Яффе учил наукам, о каких не знают даже на просвещенном Ларгитасе, он справлялся еще лучше.
– Я жду, – без нажима произнес алам.
Диего кивнул:
– Да, сеньор полковник.
Маэстро встал у окна, устремив взор на водохранилище. Ближе к берегу, там, где лед был крепок, дети катались на коньках. Дальше рыбачили любители зимней ловли, закаменев над лунками. Серое, синеватое, черные пятна. Пейзаж навевал уныние, но Диего любовался им так, словно не видел в жизни ничего прекраснее.
– Мы стартовали из Бухты Прощания. Прошу прощения, сеньор полковник, я начну с самого начала. Так мне будет проще…
Слово за словом, шаг за шагом. Диего Пераль шел по льду, едва намерзшему, хрупкому льду, грозившему обломиться в любой момент, увлечь путника в мертвую стынь. Он выстраивал историю Карни, живой и мертвой, и снова живой, как если бы от связности повествования зависело воскрешение. Это было трудно – маэстро отроду числился в скверных рассказчиках, и благодарил Создателя за то, что его не перебивали. Молчал Гиль Фриш, оставив попытки дирижировать смыслами чужих реплик. Молчал дон Фернан, убрав за спину Антона Пшедерецкого, который тоже молчал. Мар Яффе слушал без комментариев. И – о чудо! – молчал профессор Штильнер. Лишь в глазах профессора мало-помалу разгорался огонек восторга, а может, безумия.
Никто не догадывался, что видит Диего во время своей исповеди. Лед? Рыбаков? Конькобежцев? Нет, он видел космос, похожий на степь, Марио Сонелли, которого не встречал никогда в жизни, членов колланта Сонелли – и до дрожи, до мурашек по хребту ревновал их к Карни. Глупо? – да. Беспочвенно? – о да! Но маэстро не мог избавиться от ощущения, что Карни изменила ему с другим коллантом. Черт побери, так и рехнуться недолго! Он цеплялся за нить повествования, выбирался из пучины ревности на поверхность, делал вдох – и все начиналось сначала.
Шаг за шагом, слово за словом.
Когда он замолчал, повисшая в кабинете пауза была прервана самым невероятным образом. Профессор Штильнер выбрался из-за стола, спотыкаясь, подошел к Диего и двумя руками взял его за грудки, сминая ткань колета.
– Господи боже ты мой…
Ошарашен таким своеобразным, а главное, лестным обращением, маэстро простил Штильнеру дурные манеры. Профессор напоминал слабоумного: он с ритмичностью механизма встряхивал Пераля, словно ждал, что в карманах эскалонца зазвенят монеты. Губы Адольфа Фридриховича тряслись, на подбородок стекла липкая струйка слюны.
– Боже ж ты мой…
Встряхивание наскучило Диего. Он положил ладони поверх кулаков Штильнера и крепко сжал пальцы, останавливая профессора.
– Это же контакт, голубчик! Вы меня понимаете?
– Нет, – ответил честный маэстро.
– Это контакт! Прямой контакт!
– Вы уверены? – спросил Яффе.
– Да! Тысячу раз да! Это не просто контакт! Это инициатива с той стороны!..
– Не плюйтесь, – попросил Диего.
– Это контакт! Она идет нам навстречу!
– Карни?
– Да какая Карни? При чем здесь ваша Карни?
– Я бы попросил…
– Кто она такая, эта Карни?!
Диего усилил хватку. Он чувствовал, как под его пальцами сминаются кулаки Штильнера, слышал, как похрустывают суставы, ощущал, как ногти впиваются в чужую кожу.
– Извините, – опомнился профессор. – Голубчик, простите меня, ради всего святого! Забылся, увлекся… Ну конечно же, Карни, в первую очередь Карни! Хватит, вы меня изувечите… Да, Карни, без нее никак! Это правда, клянусь! Я только сейчас понял, что без нее ничего не получится…
Освободившись, Штильнер с резвостью жеребенка отпрыгнул назад:
– Честное слово! Ваша драгоценная Карни – залог успеха! Господа, это контакт! Рой запомнил коллант в определенной конфигурации. Теперь он любой коллант с астланином пытается достроить до привычного варианта: два пассажира, Энкарна де Кастельбро и Диего Пераль. Этот вариант он считает естественным, здоровым; рой как бы лечит ущербные колланты, восстанавливает, намекая на сотрудничество. По Энкарне у роя максимум информации, по вам, сеньор Пераль – минимум. Я бы сказал, что Карни – орган контакта… Вы только не убивайте меня сразу, голубчик, я вам еще пригожусь!
– Он нам еще пригодится, – веско подтвердил мар Яффе. – Мар Фриш, эту партию вы выиграли. Бюро обеспечит вашему протеже полную и всестороннюю защиту. Вы добились своего, можете не переживать за сеньора Пераля.
Что за ерунда, изумился маэстро. При чем здесь Фриш? Что он выиграл?! Тебя, подсказал внутренний голос. И захихикал, довольный удачной шуткой. Тебя, дурачок, тебя, солдатик, те-те-те, бя-бя-бя…
– Я понимаю, – удивление, написанное на лице Диего, Яффе проигнорировал. Алам по-прежнему обращался к Фришу, и только к Фришу, как гематр к гематру, – что моего слова вам недостаточно. Вам нужны гарантии?
Гиль Фриш медленно кивнул.
– Хорошо. Я дам вам гарантии.
Яффе протянул руки к сенсорной панели, укрепленной под рамкой гиперсвязи. Пальцы его вспорхнули над сенсорами и упали стаей на добычу, набирая сложную комбинацию. Диего эта комбинация не говорила ровным счетом ничего. Глянув на Пшедерецкого, а затем – на профессора, маэстро ясно увидел, что и для них, людей, искушенных в чудесах прогресса, плоть от плоти цивилизованной Ойкумены, многоступенчатые пассажи Яффе – тайна за семью печатями. Пшедерецкий хмурил брови, словно пытаясь отыскать систему в финтах умелого противника. Штильнер весь подался вперед, облизывая губы: похоже, он уже отыскал систему, и она выглядела бредом сумасшедшего.
Так или иначе, рамка откликнулась. В ней появилось плоское изображение, от которого у Диего голова пошла кругом, а к горлу подкатила тошнота. Хитро заверченный лабиринт в сине-зеленых тонах: спирали, круги, дуги, сверкающие точки, цифры, знаки… Он быстро отвернулся: не хватало еще стравить под ноги честной компании. Мир замедлял вращение, желудок успокаивался. У стола тяжело дышали Пшедерецкий и Штильнер: им тоже досталось. Оба гематра наклонились над рамкой; судя по всему, ни Фриш, ни Яффе не испытывали ни малейших неудобств. Лабиринт вздрагивал, проворачивался, проваливался внутрь себя, вновь разворачивался панорамой…
– Хватит, – сказал мар Фриш. – Этого мне достаточно. Лучший мой прогноз составлял шестьдесят два процента от того, что вы обеспечили и подтвердили. Не хочу быть должником, мар алам. К рассказу сеньора Пераля я добавляю следующее…
Он перешел с унилингвы на язык, неизвестный Диего: гортанный, щелкающий, с множеством твердых согласных. Говоря, Фриш внимательно следил за реакцией Идана Яффе. Что он читал на этом каменном лице, бог весть, но, кажется, мар Фриш остался доволен результатом.
– Значит, пассажир после первого же вылета автоматически становится коллантарием? – с невинным видом переспросил Штильнер. Профессор напоминал кота, укравшего горшок сметаны: он сиял и лоснился. – И после этого способен оказать сопротивление помпилианцу, затеявшему клеймение? Как и любой другой коллантарий?! Сегодня день открытий, господа. В частности, вы открыли, что ваш покорный слуга недурно владеет лашон-гематр . Моя жена была гематрийкой, помните? Если вы хотели избавить скромного ученого от перенасыщения информацией, вы не преуспели.
– Мар Фриш, – Яффе по-прежнему вел диалог исключительно с сорасцем. Выпад профессора не достиг цели: если бывший учитель математики и логики и огорчился утечкой ценной информации, то он ничем не выдал своего огорчения, – я благодарен вам за предоставленные сведения. Вы позволите один вопрос личного характера?
Гиль Фриш очень ненатурально пожал плечами:
– Я знаю ваш вопрос, мар Яффе. Вы хотите спросить: понимаю ли я, к каким последствиям это может привести? Да, понимаю.
– Нет, мар Фриш. Я понимаю, что вы понимаете, и так далее. Меня интересует другое. Вы предоставили мне серьезнейший аргумент для торга с Великой Помпилией. Подчеркиваю, для торга на самом высоком уровне. Я очень нуждаюсь в аргументах такого рода. И я не верю, что вы так поступили лишь оттого, что не хотите быть моим должником. Иначе мне придется усомниться в вашем умении считать…
Это оскорбление, сказал себе маэстро. Это смертельное оскорбление для гематра. Яффе ведет опасную игру. Фриш – союзник, без веской причины не следует испытывать его терпение.
– Итак, мар Фриш, вы дали мне то, в чем я нуждаюсь. Теперь мой вопрос: в чем нуждаетесь вы? Говорите, и получите.
Финальная реплика алама прозвучала по-царски.
– Мне нужен мой коллант, – без колебаний ответил Гиль Фриш. – Мой коллант в полном составе. Вам он нужен не меньше, но у нас разные мотивы. На фоне договоренностей с Великой Помпилией, в чем бы они ни выражались, возвращение Пробуса с Якатлем будет выглядеть мелочью, не заслуживающей внимания. Верните их, мар Яффе, и мы будем в расчете.
Фриш обернулся к маэстро:
– С вами, сеньор Пераль, мы уже в расчете.
– Жизнь за жизнь? – тихо спросил Диего.
– Жизнь за жизнь.
– А дальше?
– Если что, обращайтесь. Я всегда к вашим услугам…
Мар Фриш дергал лицом, словно страдая от нервного тика, корчил удивительные гримасы, краснел от напряжения. Господи, внезапно сообразил маэстро. Святой Господь! Он же хочет улыбнуться! Он хочет, у него не получается, но он ломится в эту стену, рискуя расшибить себе голову. И все из-за одной жалкой улыбки! А как бы выглядел я, пытаясь в уме рассчитать маршрут туристического звездолета?
– Это делается так, – Яффе улыбнулся. – Я вас потом научу, мар Фриш. Извините, меня вызывают…
Поднеся коммуникатор к уху, как если бы разговор шел по древнему мобильному телефону, Яффе с минуту выслушивал доклад невидимого собеседника. Затем отдал краткие распоряжения – на том языке, который Штильнер назвал лашон-гематр  – и прервал связь.
– Их вывозят, господа, – объявил алам. – Вывозят с Сеченя на Октуберан.
– Кого? – вырвалось у профессора.
– Спурия Децима Пробуса и Якатля Течли. Помпилианцы уже выехали в космопорт.
Фриш оставил попытки справиться с улыбкой.
– Зря, – если бы он умел, он бы вздохнул. – Значит, все зря. Мы опоздали.
– Отчего же? – Яффе пожал плечами не в пример лучше, чем его сорасец. – Я уже отдал все необходимые распоряжения.
Диего ясно представил отряд боевиков. Люди в масках, верхом на злых лошадях – почему верхом?! – останавливают карету – почему карету?! – с помпилианцами и их пленниками. Стрельба в воздух, звенят шпаги, к горлу Пробуса приставили кинжал, Якатль блаженно ухмыляется, нырнув под днище кареты…
– Ничего подобного, – прервал Яффе фантазии маэстро. – Сеньор Пераль, ваша мимика чрезвычайно выразительна. Повторяю: никаких головорезов, налетов, криминала. Оставим все это для пьес вашего гениального отца. Я лишь велел сделать один анонимный звонок, и все.

III 

На приборной панели мигал оранжевый индикатор. Ему вторил писк зуммера: автоматика аэромоба зафиксировала сигнал предупреждения. За триста метров до периметра космопорта всем транспортным средствам надлежало перейти в наземный режим.
Марк Тумидус не пошевелил и пальцем, только поморщился – зуммер действовал ему на нервы. Машина шла на автопилоте, биоэлектронный педант выполнял все предписания с точностью механизма, каковым и являлся. Снижаясь, моб за пару секунд до касания выпустил из днища три пары широких колес. На обзорнике заднего вида вторая машина в точности повторила маневр, опустившись на дорогу в двадцати метрах позади головного моба.
Дороги на Сечене – вечная соль анекдотов. Однако шоссе, ведущее к космопорту, являло собой приятное исключение: износостойкая фрикционка на нанополимерах, антиобледенитель, интерактивная разметка. За сто метров до пропускного пункта автопилот сбросил скорость, к полосатому шлагбауму моб подкатился, еле слышно шурша литыми шинами. У бело-синего «стакана» контрольного поста, на ступеньках, их уже ждал мордатый усач в чине участкового пристава. За спиной пристава топтались двое румяных от мороза городовых. Мальчишки, отметил Марк. Почему на посту полиция, а не охрана космопорта? Он коснулся сенсора, и дверь моба с шипением скользнула в паз. В кабину ворвался порыв ветра, принеся с собой облачко снежной пыли. Пристав, весь обвешанный гаджетами – кобура с пистолетом, наручники, планшет, рация, подсумки, – двинулся к гостям. Городовые следовали за усачом, как на привязи.
– Следуете в космопорт?
К идиотским вопросам Марк привык.
– Да.
– Улетаете? Встречаете?
– Улетаю.
– Позвольте документики.
– Пожалуйста.
Марк активировал кристалл-паспорт с визовыми отметками. Делая шаг, чтобы взять кристалл, пристав держал другую руку на расстегнутой кобуре. Террористическая угроза? Повышенный уровень безопасности? В кобуре, между прочим, не пулевой антиквариат, а лучевик…
Хмурясь, пристав изучал паспорт. Время от времени он совал в голосферу мосластый палец, листая виртуальные страницы. Усачу хотелось к чему-нибудь придраться, но придраться было не к чему. Наконец пристав махнул рукой городовому – тот, как бес, торчал за левым плечом. Ангел за правым ждал своей очереди.
– Анисимов, зафиксируй данные.
– Слушаюсь, ваш-бродь!
Бес выхватил из поясной сумки планшет, со второй попытки подсоединил его к разъему кристалла и принялся неуклюже тыкать замерзшими пальцами в сенсоры, открывая протокол копирования. Ангел отчаянно косил глазом, следя за действиями напарника. «Один умеет писать, – вспомнил Марк остроту, услышанную здесь, на Сечене, – другой умеет читать, а третьему приятно побыть в обществе образованных людей.»
Он не улыбнулся – даже в мыслях.
– Отбываете на яхте «Мизерабль», бортовой номер…
Пристав сверился с записью в бумажном блокноте.
– Совершенно верно.
– Летите один?
– Со мной летят двое моих друзей.
– Они здесь, с вами?
– Да.
– Документики?
– Никаких проблем.
Марк поднял заднюю дверь, и в проем высунулся жизнерадостный Пробус:
– Добрейшего денечка, офицер! Спурий Децим Пробус, к вашим услугам! Паспорт? Ну конечно же, паспорт! Айн минут, уже предъявляю…
Городовые ощутимо напряглись, когда Пробус представился. В душе Марка проснулась тревога. Усиленные меры безопасности? Бывает. И, тем не менее…
Второй паспорт усач чуть ли не обнюхал. Марков кристалл он, кстати, возвращать не спешил. В этом не было ничего необычного: полицейские любят демонстрировать власть по мелочам. Насчет документов Пробуса Марк не волновался. Паспорт и секторальная виза у коллантария в порядке, въездную отметку организовала здешняя резидентура.
– Кто у нас еще? Почему голый?!
Тузик одарил пристава белозубой ухмылкой.
– Какой же он голый, офицер! – встрял Пробус. – Видите: штаны, жилетка? Он у нас морозоустойчивый! Спортсмен! Якатль Течли, двойное гражданство: астланское и помпилианское…
– Немой?
– Ни в коем разе! Просто молчун. Якатль, паспорт!
Третий кристалл перешел в руки пристава.
– Спурий Децим Пробус и Якатль Течли! Вы едете с этим человеком по доброй воле и без принуждения?
Рука на кобуре. Подобрались бес с ангелом – тоже при оружии. Внутри сине-белого «стакана» наверняка есть еще люди…
– Разумеется, офицер! По доброй-предоброй, наидобрейшей воле! Никакого принуждения! Как вы могли подумать?! Да мы, считай, сами напросились! Мы с господином Тумидусом – давние друзья, не разлей вода! Он мне как сын! Согласился подкинуть в родные, так сказать, пенаты…
Болтовня Пробуса на пристава впечатления не произвела:
– Якатль Течли, я хочу услышать вас.
– Якатль! Ответь господину офицеру!
– Лечу, лечу! – закивал астланин. – Я люблю летать!
– Убедились?
– Поступил сигнал, – пристав огладил усы, мотнул головой, и городовые встали поближе к мобу. – Вас шантажируют. Вам угрожают. Вы не можете открыто заявить, что вас похитили и насильно вывозят с Сеченя.
– Чей сигнал?
– Поступил анонимный сигнал…
Судя по лицу пристава, анонимность сигнала лишь увеличивала доверие властей к неведомому сигнализатору.
– Нас? Похитили?!
– Поступил сигнал…
Все встало на свои места. Кто был этот бдительный аноним, Марк хорошо себе представлял; как минимум, расовую принадлежность анонима. Что ж, господа гематры, и мы умеем считать. Тут вам Сечень, тут другие расклады.
– Это шутка! Понимаете?
– Разберемся.
– Шутка, розыгрыш!..
– Выйдите из машины для досмотра…
Вот здесь, в самый удачный момент, и соизволил проснуться Катилина. Всю дорогу ягуар безмятежно дрых на пассажирском сиденье рядом с Марком. А сейчас привстал, сладко потянулся – и рыкнул на пристава: кто это имеет наглость распоряжаться?
Пристав неприятно удивил. С резвостью крупной кошки он отскочил от машины, разрывая дистанцию. Лучевик прыгнул из кобуры ему в руку гораздо быстрее, чем Марк мог рассчитывать.
– Эй, офицер! Все в порядке.
– Это ваше животное?
– Прошу вас, опустите оружие. Опасности нет.
– Ваше животное, говорю?!
Ларгитасский «Страж-компакт». Полис-модель с укороченным стволом. Для ближнего боя – грозная машинка. Марк представил последствия.
– Это мой ягуар, – он встал между приставом и Катилиной. – У него есть сертификат безопасности: провоз всеми видами транспорта, выгул в общественных местах. Предъявить?
– Почему без намордника?
– Я его полностью контролирую.
– Возьмите зверя на поводок и выходите из машины. Сначала вы, потом ваши пассажиры.
– Но у меня нет поводка!
– Почему?
– Не предусмотрен.
– Держите зверя при себе. Если что, стреляю без предупреждения. Выходите…
Марк подчинился. Катилина вел себя образцово: вышел, как король в зал для приемов, потерся о ноги хозяина, сел рядом, подобрав хвост. Пробусу с Якатлем пристав назначил стоять метрах в десяти от Тумидуса, разведя предполагаемого похитителя и его жертв. Деньги, подумал Марк. Деньги решают вопросы. Как бы половчее всучить приставу пачку купюр и закрыть скользкую тему с анонимным звонком? Гематрийские расчеты – тьфу и растереть против старой доброй взятки. Главное, на минутку остаться с приставом наедине. Взятка – дело интимное, свидетели не нужны. Обвинят в подкупе должностного лица при исполнении, и уладить вопрос встанет куда дороже.
– Эй, офицер! Почему стоим? Давайте, пропускайте…
Проклятье! Кто просил их вмешиваться?! Швабра с Веником выбрались из второй машины: размять ноги. Это бы еще ладно, но Веник решил проявить инициативу, ускорив процесс досмотра.
– Ждите своей очереди. Вместе летите?
– Не-а, – протянул Веник, запоздало осознав свою оплошность. – Мы никуда не летим. Груз на борт доставим – и обратно. Нам бы не опоздать…
– Какой борт? Что за груз? Документы!
Из «стакана» объявилась троица полицейских с кургузыми автоматами на груди.
– Вы двое! Отойти от машины на три шага. Анисимов!
– Я!
– Проверить документы! Досмотреть груз!
– Слушаюсь, ваш-бродь!
– Вы двое – с ним…
Марк лишь скрипел зубами. Насколько все было бы проще, служи он по-прежнему в абордажной пехоте! Кладем дураков, валим к «Мизераблю». Коридор открыт – горячий старт, разгон на форсаже, уход в РПТ: ищи-свищи яхту в космосе!
Увы, не вариант. Помечтал – и хватит.
– Ваш-бродь, у них гроб!
– Гроб?!
– А во гробе баба…
– Какая еще баба?!
– Мертвая…
– Это произвол! Вот медицинское заключение, свидетельство о смерти, разрешение на вывоз…
Веник осекся: в грудь ему уставился ствол автомата. По команде пристава автоматчики взяли на прицел всех, включая Пробуса и тузика.
– Итак, что мы имеем? – пристав загибал пальцы на свободной руке, не опуская лучевик. – Сигнал о похищении – раз. Хищник без намордника – два. Вывоз трупа – три… Я ничего не забыл?
Он явно ждал возражений, желая присовокупить к списку сопротивление полиции.
– Как скажете, офицер.
Взлет откладывался. Коридор, выделенный «Мизераблю», будет действовать еще полтора часа. Вряд ли за это время они сумеют вернуться в космопорт. Хотя… В участке появится возможность уединиться с приставом. Марк прикинул, сколько у него с собой наличных денег. Должно хватить. Значит, шанс улететь с Сеченя без открытия нового коридора еще остается.
– Следуйте за мной.
– В участок, офицер? Нет проблем.

IV 
Колесницы судьбы 
(совсем недавно) 

– Она хорошо кушает?
– Аппетит превосходный. Мы отбираем ей самых жирных крыс. Иногда балуем крысиными змейками. Она их очень любит.
– Лягушки?
– Ни в коем случае, только жабы. Слизь лягушки может забить ей трахею и затруднить дыхание. Наш рацион – самый полезный и самый питательный.
– Кожный яд жаб вас не смущает?
– Напротив, радует. Жабий яд обладает бактерицидными свойствами. Когда у нее был стоматит, мы посадили ее на искусственное кормление жабами. Она поправилась за три дня.
– Линька?
– По расписанию. Четыре-шесть раз в год, до десяти дней.
В одноэтажном здании, расположенном на окраине частного зоопарка Луки Шармаля, прятался кусочек джунглей. Пахло болотом, мокрой землей, прелыми листьями. Прохладный воздух был настолько влажен, что, казалось, его можно выкручивать, как мокрую тряпку. За бамбуковой рощицей – крохотной, похожей на сякконские карликовые пейзажи – подковой выгибался густой подлесок, мерцая темным, перистым глянцем листьев папоротника. Кричали обезьяны: на слух запись ничем не отличалась от натуральных воплей. Журчал ручей, дробился на камешках, всхлипывал.
Никого из посетителей – сенаторов, президентов, шахиншахов, финансовых магнатов, членов Совета Лиги – сюда не пускали. Помимо служителя, скромного и молчаливого доктора зоологии, имеющего за спиной двадцать лет опыта работы в тропических лесах Пхальгуны, внутрь беспрепятственно могли зайти двое: мар Шармаль, владелец зоопарка, и его внучка Джессика. Король? Президент? Вход воспрещен, и баста. Впрочем, люди, которым доступно все, не слишком-то интересовались зданием, которое принимали за служебное. Чем там любоваться? Торопливым завтраком уборщиков? Мар Шармаль прекрасно знал, что запретный плод сладок, и рядил запретный плод в неказистую, битую гнилью кожицу.
Этот в высшей степени художественный образ банкир сконструировал сам, в три приема. Он сумел справиться с таким колоссальным трудом благодаря обитательнице псевдо-джунглей. Сложные ассоциации, объединяющие кожицу неказистую с кожицей сброшенной, мар Шармаль вряд ли сумел бы описать даже языком высшей математики.
– Гнездо строит?
– Нерегулярно. Мы ее ни с кем не спариваем.
– А вдруг ей хочется?
– Поверьте, ей не хочется. В последний раз бедняга-кавалер едва спасся бегством. Гнездо – это дань инстинктам. Тащит листву, траву, сваливает в кучу, дает сгнить… Потом спит сверху. Если она захочет отложить яйца, уверен, она даст нам знать.
– Каким образом?
– Вы и представить не можете, как она изобретательна. Иногда мне кажется, что это она, а не я – доктор зоологии. Вы верите мне?
– Я верю тебе. Спасибо за хлопоты, Вьяса.
– Разве это хлопоты?
– Как твоя жена?
– Выздоравливает. Мар Шармаль оплатил не только операцию, но и весь реабилитационный период. Передайте вашему деду мои самые искренние благодарности. Я никогда не забуду того, что он для меня сделал.
– Передам, не беспокойся.
И Джессика Штильнер громко крикнула:
– Юдифь!
Тишина была ей ответом.
– Юдифь, девочка моя!
Журчал ручей. Кричали обезьяны.
– Юдифь, я знаю, что ты обижена. Мне не следовало оставлять тебя так надолго. Но ты же знаешь…
«Ш-ш-ш-ш!» – откликнулось эхо, а может, не эхо. Человек с тонким слухом уловил бы в шипении согласие – знаю, мол, не ори. А человек с тонким чутьем уловил бы еще и дополнительную нотку: но все равно обижаюсь.
– Ну хватит дуться! Выползай!
Выползала Юдифь долго. Трудно выползать быстро, если в тебе пять метров длины. Джессика отлично представляла, с какой стремительностью умеет двигаться эта хладнокровная стерва, если ей приспичит, и поэтому могла оценить степень демонстрируемой обиды. Зеленоватые, коричневые, кремовые пятна текли в траве, сливались, разъединялись, пока не собрались воедино: ее величество Юдифь, королевская кобра. Модифицированная еще в яйце, по методике, аналогичной модификации лигра Голиафа, гиганта мысли и царя зверей, Юдифь в отношениях с хозяйкой была куда изобретательней теплокровного хищника. Спектакли, устраиваемые этими двумя красавицами, с энтузиазмом смотрела бы публика Эскалоны, избалованная гением Луиса Пераля: «Она и она, или женская дружба».
Когда расстояние между змеей и Джессикой сократилось до почти интимного, Юдифь вознеслась над землей. Обычные кобры поднимают вверх до трети своего тела. В случае с Юдифью это составляло более полутора метров. Раздув капюшон, Юдифь слегка качнулась вперед-назад – и поднялась выше Джессики. Дочь профессора Штильнера не удивилась – она знала, что модификация позволяет Юдифи удерживать в воздухе чуть меньше половины собственной длины. Таким поведением кобра – телохранительница, чьими услугами пренебрегли – демонстрировала хозяйке свое физическое и моральное превосходство.
– Поцелуемся? – с невинным видом спросила Джессика.
Бросок кобр не слишком быстр. Есть змеи, в частности, гадюки, которые дают кобре фору в этом жизненно важном вопросе. Встреться такая гадюка с Юдифью на состязаниях по броскам – она была бы сильно удивлена. Даже Джессика, отменная фехтовальщица, способная по стойке противника выстроить весь будущий поединок от начала до конца, ничего не смогла предсказать по стойке Юдифи и хоть как-то среагировать на внезапный бросок. Разинутая пасть в последний момент свернула с убийственной прямой, голова Юдифи мелькнула рядом с ухом хозяйки – и кобра, беззвучно сомкнув челюсти, обвила шею Джессики двойным кольцом и уложила голову девушке на плечо. Хвост змеи – собственно, Юдифь вся была сплошной хвост – продолжил вить кольца: вокруг правой голени, вокруг талии, подмышкой через плечо, равномерно распределяя вес телохранительницы на теле дочери профессора Штильнера.
– Мир! – Джессика почесала кобру под нижней челюстью. – Я тебя тоже люблю. Не волнуйся, мне удобно…
Вьяса Девагхана наблюдал за сценой примирения, не скрывая радости. Казалось, служитель присутствовал при воссоединении семьи. По смуглому лицу брамайна разбежались многочисленные морщинки: сеть, в которой запуталась улыбка.
– Вы, наверное, – бросила ему Джессика, – совсем замучились с Юдифью! Представляю, как она вас терроризировала! Ее капризы…
Вьяса стал серьезным:
– Благодарю за участие, госпожа Штильнер. Благодарю и вас, госпожа Юдифь. Нам, брамайнам, мучения на пользу.
Когда они вышли – а кое-кто даже выполз – из персонального серпентария, снаружи, у кустов цветущего тамариска, их ждал Давид. Рядом с юношей нервничал Голиаф: шумно нюхал воздух, фыркал, косил янтарным глазом. В зоопарке пахло несвободой, и это раздражало лигра. Судя по удивлению Джесики, она меньше всего ожидала встретить брата здесь. Кобра встала буквой «S», раздув капюшон, но никто, включая Голиафа, не обеспокоился. Во-первых, Юдифь поднялась над землей на какой-то жалкий метр, что говорило скорее о любопытстве, чем о раздражении; во-вторых, все присутствующие прекрасно знали кодекс поведения королевы-модификантки. В смысле безопасности для окружающих – крысы и седло барашка не в счет! – Юдифь и Голиаф конкурировали с болонками и рыбками гуппи.
– Ты берешь Юдифь с собой в тур? – спросил Давид. – Это хорошо, дедушка будет рад. Ты молодец, что послушалась его…
Он перестал брить голову. Череп Давида успел покрыться густой щетиной, обещавшей вскоре превратиться в роскошные кудри. Странное дело! – сейчас он был больше похож на сестру, чем раньше, копируя Джессику в точности.
– Дедушка любит, когда вы с Юдифью вместе. Я ему перезвоню, расскажу. Ты собралась? Копуша, вечно ты опаздываешь…
Речь Давида замедлялась, грозя превратиться в невнятное бормотание. Молодой человек смотрел на сестру, словно впервые увидел. Строгость черт, упрямство, читаемое в осанке, желание сорваться с места, прописанное в каждом движении; за спиной – круглый, странной формы рюкзак, похожий на колесо с откидным клапаном без застежки… Узор складывался, и Давид уже знал ответ на свой вопрос:
– Ты что, не летишь в тур?
– Нет.
– Эксклюзив!
– Ну и ладно.
– Дедушка огорчится.
– Дедушка – гематр. Ему полезно огорчаться.
– Джес!
– Извини, Додик. Сегодня я не в духе. Давай как-нибудь в другой раз? Я тороплюсь, у меня три часа до рейса. А еще регистрация…
Для принятия решения Давиду Штильнеру понадобилось полторы секунды.
– Хорошо, Джес. Идем, меня ждет мобиль.
– Ты проводишь меня?
– Нет.
– Тогда как же…
– Я не собираюсь провожать тебя, дура ты оглашенная! Я лечу вместе с тобой!
Мы летим, мягким рыком напомнил Голиаф.
– Куда? – возмутилась Джессика.
– Туда!
– Куда это ты летишь, сам дурак?!
– А ты куда? На Сечень, ясное дело. Вероятность – с ума сойти!
И Давид обеими руками взлохматил несуществующие волосы:
– Эксклюзив!

V 

Катилину заперли в обезьяннике.
Названия клетки для задержанных ягуар знать не мог, но клетка привела его в ярость. Катилина рявкнул во всю глотку – так, что в участке загуляло мощное эхо, а пара городовых аж присела от неожиданности. Подождав, не выпустят ли его после веского заявления о своих правах, ягуар забрался на нары и демонстративно отвернулся к стене. Марку, признаться, было стыдно перед Катилиной, но он ничего не мог поделать. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, а в чужой полицейский участок – и подавно.
Обезьянник освободили к их приезду, выгнав взашей мелкую шушеру. Если разговор свернет не на ту кривую, задержанные составят ягуару компанию за решеткой. Хочешь выбраться с Сеченя, подумал Марк, не обостряй.
– Красивая… – вздохнул лопоухий городовой.
Последнее убежище Эрлии Ульпии занесли в участок и водрузили на лавку. Сейчас городовой заглядывал в криогроб через окошко.
– А она точно мертвая? – осведомился напарник.
Он тоже попытался глянуть в окошко – и зашипел сквозь зубы, стукнувшись лбами с лопоухим.
– Спящая красавица! – хмыкнул автоматчик. – Целуй ее, балбес – оживет!
Не обострять, напомнил себе Марк. Он скинул куртку и расстегнул воротник рубашки – в участке стояла адская жара. Из стены выпирала печь, выложенная небесно-голубыми изразцами, но печь сегодня не топили. Зато вовсю кочегарили новенькие батареи парового отопления: массивные ребристые монстры из чугуна, неподъемные даже на вид. Ну да, гордость и последнее слово местной теплотехники. Хоть бы регулятор какой поставили…
Угореть можно!
Кабинет пристава был самым большим помещением в участке: метров десять на двенадцать, с высоченным беленым потолком. На пыльном окне с деревянной рамой – стальная решетка. Зеленая эмаль стен напомнила Марку операторские боксы в управлении СБ Помпилии. На этом сходство заканчивалось. Двухтумбовый стол, затянутый бордовым сукном, лампа, чернильный прибор темной бронзы, пресс-папье из мрамора. Кресло скрипучей кожи – для хозяина кабинета. Жесткие стулья – для посетителей. Терминал компьютера смотрелся среди этого антиквариата пришельцем из других миров.
– Откройте гроб.
– Зачем?
– Судмедэксперт проведет осмотр тела.
– Осмотр уже проводили. Есть официальное заключение.
– Предъявите.
– Вот, ознакомьтесь.
Марк вручил приставу чип с заключением. Вставив чип в разъем, пристав без особого интереса изучил данные, затем откинулся на спинку кресла.
– Нужна независимая экспертиза. Откройте гроб.
– Тело заморожено. Вы знаете, какая внутри температура? На разморозку уйдет до шести часов. От таких теплосмен разложение ускорится. Вы уверены, что это необходимо? Свяжитесь с патологоанатомом, который проводил осмотр. Он приедет и все подтвердит лично.
– Свяжемся, – кивнул пристав.
Звонить он не спешил, но и на вскрытии гроба больше не настаивал.
– Мне нужно сделать звонок, – Марк рискнул закрепить успех. – Предупредить, что задерживаюсь.
– Звоните, но только в моем присутствии. Никаких конфидент-режимов: я должен все видеть и слышать.
– Как скажете.
Под бдительными взглядами четырех пар глаз Марк набрал номер Криспа.
– У нас непредвиденная задержка. Меня подозревают в похищении – был анонимный звонок. Заодно проверяют документы на вывоз тела… Да, розыгрыш! Дурацкий розыгрыш. Нет, адвокат пока не нужен. Это недоразумение, я разберусь. До связи.
Марк не сомневался: Крисп все понял правильно и сейчас же свяжется с Октубераном. Пристав, в свою очередь, тоже правильно понял ключевую фразу «Я разберусь».
– Оставьте нас!
Городовые испарились с похвальной скоростью. Правда, они ухитрились столкнуться в дверях, с пыхтением вывалились в коридор, и лопоухий плотно закрыл дверь с той стороны. Пристав уставился на Марка, предоставляя задержанному право первого хода. Марк еще раз осмотрелся: камер вроде бы нет. Да и откуда они в эдакой дыре?
Пристав едва заметно кивнул: все в порядке, можете говорить.
– Вы же понимаете, что похищение – злая шутка? Рано или поздно это выяснится, и нас придется отпустить.
– Допустим.
Не отпустим, отметил Марк. Допустим, и то хлеб.
– Документы в полном порядке: на покойную, на моего ягуара, на взлет…
– Продолжайте.
– Все упирается во время. Пока вы будете нас проверять, яхте закроют взлетный коридор. Я подам заявку на новый коридор, ее обработают… Время – деньги. Простой яхты в порту, перерасчет графиков… Почему бы нам не упростить друг другу жизнь?
И Марк потер большой палец указательным – жест, одинаково понятный на всех хоть сколько-нибудь цивилизованных планетах Ойкумены.
– Вижу, – пристав придвинул листок бумаги, – вы согласны сотрудничать. В свою очередь, я готов пойти вам навстречу. Вашу проблему можно решить примерно таким образом…
Он вывел на бумаге решение проблемы в виде ряда цифр – и подтолкнул листок к Марку. Однако, ахнул манипулярий Тумидус. У него и аппетиты! Столько наличных у Марка не было.
– Перечисление устроит?
Пристав улыбнулся: нет, не устроит.
– Тогда…
Жестом Марк попросил ручку, записал свой вариант решения проблемы – и лист вернулся к приставу. С минуту хозяин кабинета размышлял, оглаживая усы.
– А как насчет поездки к банковскому терминалу?
– Под конвоем?
Пристав тяжко вздохнул:
– Признаю ваши аргументы убедительными. Документы, розыгрыш, и вообще…
На столе, словно из цилиндра фокусника, возник пустой конверт. Дед был бы в восхищении, подумал Марк. Этому сукину сыну в цирке выступать! Он полез за деньгами, но тут из недр приставского мундира грянула пронзительная трель. Чертыхнувшись, усач извлек коммуникатор и махнул рукой: жди, мол. Торопливо включив конфидент-режим, он сунулся в сферу. Когда через пять минут сфера погасла, Марк понял: дело дрянь. Багровое лицо полицейского подтверждало дурные предчувствия.
– Мать его коромыслом через три звезды!
Марк не обиделся. Было ясно, что мать Марка Кая Тумидуса тут ни при чем.
– Пролетели мы с тобой, – пристав в бешенстве перешел с задержанным на «ты», – как ласточки над толчком! Вынь да положь ему «дело века»! Похищение, убийство, вывоз трупа, заговор инопланетников… Тьфу! Вот же болван стоеросовый! Славы ему, долбоклюю, захотелось! Ты в итоге отмажешься, этот хрен получит свое «дело века»: по башке дубовой от генерал-губернатора… Ни себе, ни людям, блин горелый! Одна радость: без меня ему вставят, гаденышу! Я что? Сигнал получил – задержали. Разобрались: сигнал не подтвердился. Хотели отпустить с извинениями, да вот приказ начальства… Куда ж нам супротив приказу? Так в рапорте и напишу!
Пристав ударил кулаком в ладонь:
– Вот же ж… Извини, парень, не срослось.
Выудив из ящика стола серебряную пепельницу, он чиркнул спичкой и поднес колеблющийся огонек к злополучному листку бумаги.
– Мне нужен адвокат, – сказал Марк.
– Звони, – кивнул пристав, весь в расстроенных чувствах. – Звони во все колокола. Мне что, я срать теперь на всё хотел…

VI 

Пожалуй, комедиограф Луис Пераль, прежде чем оформить черновик благородными стихами, изобразил бы этот диалог так: 

Сцена затемнена.
На авансцене – световой круг, в круге – судья. Мантия, парик, в руке – лист бумаги.

Судья (зачитывает вслух): Согласно судебного решения в отношении подозреваемого Марка Кая Тумидуса, гражданина Великой Помпилии, учитывая, что применение более мягкой меры пресечения невозможно, поскольку есть достаточные основания полагать, что подозреваемый скроется от дознания, предварительного следствия или суда, в качестве меры пресечения избирается домашний арест. Местом ареста, согласно ходатайству адвоката подозреваемого, избран отель «Жемчужина степей», расположенный по адресу ул. Вторая Лесная, 66, апартаменты класса люкс № 231, значащиеся в каталоге как «номер для молодоженов», где подозреваемому предписано находиться в частичной изоляции от общества, с возложением на него ограничений, указанных ниже, и осуществлением за ним контроля…

Где-то поблизости играют на орга́не. Прелюдия ми минор Ясао Мабуни известна широкой публике под авторским названием «В горах замерзаю, вспоминая друзей». Временами слышен звон колокольчиков.

Судья: Домашний арест в отношении Марка Кая Тумидуса, гражданина Великой Помпилии, избирается на срок до трех недель. Срок домашнего ареста исчисляется с момента вынесения судом соответствующего решения об избрании данной меры пресечения. В случае невозможности закончить предварительное следствие в срок до трех недель, этот срок может быть продлен по решению суда в порядке, установленном статьей сто девять уголовно-процессуального кодекса Сеченя, с учетом особенностей, определенных настоящей статьей…

Прелюдия звучит громче. Это странно, если не знать, что напротив здания суда расположен храм Пяти Стихий, выстроенный на средства сякконской общины. В банке, принадлежащем общине, открыты депозитные счета губернатора и его семьи. Это дает сякконцам некоторые преимущества в отправлении своих религиозных потребностей на Сечене.

Судья (с раздражением, перекрикивая музыку): С учетом данных о личности подозреваемого и фактических обстоятельств при избрании домашнего ареста в качестве меры пресечения суд ограничивает:
– выход за пределы жилого помещения, в котором подозреваемый проживает;
– отправку и получение почтово-телеграфных отправлений;
– использование средств гиперсвязи и информационно-телекоммуникационной сети «Вирт».
В ходатайстве об освобождении под залог отказано… Да сходите же кто-нибудь в этот чертов храм! Пусть они заткнутся! Решительно невозможно работать…

Прожектор гаснет, фигура судьи растворяется в темноте. Орга́н еще звучит секунд тридцать, затем смолкает и он. Пауза. В правом углу авансцены высвечивается второй круг, поменьше. В круге – Марк Тумидус. Он в штатском, но кажется, что на нем военная форма. Рядом – кресло, но Марк не садится.
По периметру задника бегут голубые вспышки. Задник превращается в колоссальную рамку гиперсвязи. В рамке – лицо старой женщины. Это госпожа Зеро, глава службы имперской безопасности. В сравнении с Марком ее лицо огромно. Размеры лишь подчеркивают глубокую старость: морщины, складки, пигментные пятна. Макияжем госпожа Зеро пренебрегает. Впрочем, по ней хорошо видно, что старость не значит дряхлость.
Тот факт, что Марк, которого за глаза зовут любимчиком Главной Суки, стоит спиной к высокому начальству, госпожу Зеро нисколько не смущает. Она прекрасно знает, что главное – смотреть на зрителя.

Марк: На связи манипулярий Тумидус. Докладываю: заключен под домашний арест. Похищение, убийство, вывоз трупа. Дня три, максимум, четыре, и меня освободят. Это не обвинение, это карточный домик. Дунь, и рассыплется.
Госпожа Зеро: Не геройствуй.
Марк (мрачно): Так точно!
Госпожа Зеро: Сиди и помалкивай. Чем больше ты молчишь, тем быстрее тебя выпустят. Номер для молодоженов? Вызови проститутку.
Марк: Я не хочу проститутку.
Госпожа Зеро: Твоего мнения никто не спрашивает. Проститутка – это естественно для молодого человека, запертого в отеле. Ты невиновен, тебе скучно, ты развлекаешься. Вызови проститутку, зачитай ей устав. Займитесь строевой подготовкой, наконец! Никто тебя не заставляет…
Марк (мрачно): Так точно!
Госпожа Зеро: Закажи спиртного. Деликатесов! Что у них там из деликатесов?
Марк: Икра. Осетровая. Я не люблю икру.
Госпожа Зеро: Икру обязательно. Потом спустишь в унитаз. Денег не жалей! Ты – богатенький дуралей, щенок-мажор. Ты гуляешь, тебе плевать на их обвинения. Ты ничего не боишься. И еще: суд запретил тебе пользоваться гиперсвязью.
Марк: Мы говорим по спецканалу. Местный хлам неспособен…
Госпожа Зеро: Суд запретил, и хватит. Ты законопослушен, понял? Ты так законопослушен, что меня тошнит от твоей честности. Все, конец связи. Вызывать меня разрешаю только в случае форс-мажора или появления новой информации по объекту.
Марк (мрачно): Разрешите задать вопрос?
Госпожа Зеро: Ты не в армии, волчонок. Как надо обращаться к пожилой женщине по-человечески?
Марк: Давно хотел спросить у вас…
Госпожа Зеро: Вот-вот, молодец. Спрашивай.
Марк: Почему ваша яхта называется «Мизерабль»?
Госпожа Зеро: Тебе не нравится?
Марк: Как-то неловко летать на «Ничтожестве». Диспетчеры хихикают…
Госпожа Зеро: Во-первых, не на «Ничтожестве», а на «Живущем-из-Милости». Во-вторых, я – Зеро, и мне по душе слово «мизерабль». В-третьих, такое у меня чувство юмора, и тебе его не понять.
Марк: Почему?
Госпожа Зеро: Потому что у тебя вообще нет чувства юмора. В смысле юмора ты – полный мизерабль. Так и передай своему великолепному деду. Вот уж у кого чувство юмора было – обалдеть! Мы сутки напролет из постели не вылезали… Что-то еще?
Марк (мрачно): У Катилины понос.
Госпожа Зеро: Сочувствую. Я держала кота, я помню, что за гадость – кошачий понос.
Марк: А теперь представьте кота в десять раз больше вашего…
Госпожа Зеро: Я повышу тебе оклад. Конец связи.

А в стихах это было бы вообще великолепно. 
Но увы, не ко всякому диалогу прилагается гений битого палками Луиса Пераля… 

Контрапункт 
из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы» 

1-й академик:

Я весь от нетерпения горю!

2-й академик:

А я уже сгорел!

3-й академик:

А я сгораю!

4-й академик:

А я от любопытства умираю!

5-й академик:

А я, считай, что умер!
К декабрю
Я должен сдать о нем сто тысяч знаков
Про жизнь замечательных людей!

1-й академик:

Ваш гений, что ни месяц, одинаков:
Сто тысяч знаков, круглый ноль идей
И гонорар на банковском счету!
Я презираю жалкую тщету
Вас, о популизаторы науки!
Вы лижете…

5-й академик:

Мы лижем? Что же?!

1-й академик:
(опомнившись) 

Руки!
Издательские руки языком
Вылизываете и так, и этак,
Вам наплевать на творчество поэта,
Но если кто со сплетнями знаком
И гения полощет, будто прачка…

2-й академик:

Скандал!

3-й академик:

Скандал!

4-й академик:

А будет драка?

2-й академик:

Драчка!

6-й академик:

Поэт на гиперсвязи! Господа!
Бюджет наш мал, а гипер очень дорог!
Желаете транслировать раздоры?
Моча в мозги шибает? Желчь течет?
Так не хрен гавкать за казенный счет!

Все потрясенно умолкают. 
В рамке гиперсвязи появляется Федерико. 

Федерико:

Почтенные сеньоры! Ваш звонок
Меня едва не сбил, простите, с ног –
Такие люди, светочи ума…
Да вспыхнет свет, да расточится тьма,
Да снизойдет к вам благость долгих дней,
Как вы, сеньоры, снизошли ко мне!

Академики:
(хором) 

Вот это слог! Вот это лицедей!
Вот жизнь замечательных людей!
Как он изыскан! Как он умудрён!

5-й академик:
(в сторону) 

Сто тысяч знаков? Дудки! Миллион!

1-й академик:

Мы вас, сеньор, хотели бы спросить…

2-й академик:

Мы на Хиззац хотим вас пригласить…

3-й академик:

Курс лекций, семинары, а ещё…

4-й академик:

И все расходы – за казенный счет!
Вас жаждет видеть университет!

Федерико:

Все это крайне лестно, спору нет,
И я уже готов читать вам курс,
Плюс семинар на самый тонкий вкус,
Плюс все, что захотите, в полный рост,
Но есть один финансовый вопрос…

Академики:
(хором) 

Финансовый? Вопрос? Один?!

Федерико:

Вот-вот!
Оплатите ли вы коммандос взвод?

Академики:
(хором) 

Коммандос? Взвод?!

Федерико:

А лучше два иль три!
Я в доме, понимаете, внутри
Сижу, и за порог – ни-ни, никак!
Меня снаружи ждет отряд вояк,
И если я хоть в двери, хоть в окно,
Они меня прикончат все равно,
И без коммандос мне не по плечу
К вам вылететь. Ей-ей, не долечу
Без таски, без увечий, без плетей…

5-й академик:
(изумленно) 

Вот жизнь замечательных людей!

Глава вторая
Двое аналитиков и бак с плесенью

I 

– Зачем? – в третий раз спросил Крисп Вибий.
Головоломка не складывалась. Трехмерная конструкция, точь-в-точь молекула ДНК монстра-модификанта, издевательски меняла цвет. Каждую минуту она норовила свернуться кукишем, несмотря на все старания Криспа. Ребус, который унтер-центурион Вибий параллельно решал в уме, вел себя еще хуже. Обычно вирт-тренажер помогал Криспу собраться с мыслями, но сейчас испытанное средство дало сбой.
Все, что можно было сделать, он сделал. После звонка Тумидуса связался по гиперу с Октубераном и изложил ситуацию. Инструкций не последовало, если не считать инструкцией приказ «ничего самостоятельно не предпринимать, при любом изменении ситуации докладывать без промедления». Крисп вздохнул: увы, начальство право. Манипулярий Тумидус будет выпутываться своими силами, не привлекая посторонних, и любая самодеятельность все только испортит. На всякий случай он отыскал адреса лучших адвокатов-помпилианцев, имеющих практику на Сечене, и вбил их контакты в коммуникатор.
Оставалось грызть ногти и размышлять.
Первичный анализ ситуации принес мало пользы. Выкрав Пробуса, имперская СБ прищемила хвост гематрийским коллегам, и те сделали ответный ход. Анонимный звонок о похищении – их работа. Реального компромата у гематров нет, это они просчитали вдоль и поперек. Пробус заявит – уже заявил! – что летит на Октуберан добровольно. На тело Эрлии оформлены все необходимые документы. В итоге полиция рано или поздно отпустит задержанных, и гематрам не удастся вернуть таким способом координатора колланта. Значит, подобная цель и не ставилась. Гематры хотят выиграть время, задержав отлет «Мизерабля».
– Зачем?! – прозвучало в четвертый раз.
Силовой захват? Маловероятно. Пока полиция будет проверять анонимку – состряпать и предъявить более доказательное обвинение? Вроде бы, теплее. Но чувствительная задница Криспа криком кричала: мимо. Собираются вступить в переговоры? Начать торговлю? Если так, у гематров имеется козырь, припрятанный в рукаве, и не вполне понятный интерес. К чему мешать вывозу с планеты засветившегося коллантария? Всю важную информацию из пленника наверняка уже выкачали… Неужели гематры ведут сложную игру, в которой мелкий жулик Пробус – разменная монета?
Приманка?!
Варианты громоздились штабелями, но среди них не было единственного, главного, который расставил бы фрагменты головоломки по местам. Не было и ответа на вопрос: какие контрмеры предпринять? Крисп физически ощущал, как вокруг стягивается липкая паутина. Время шло, противник воплощал в жизнь план, неведомый унтер-центуриону, а Крисп не мог ни помешать, ни хотя бы уяснить, в чем этот план заключается.
«Слишком много неизвестных факторов,» – сказал бы на его месте гематр.
От трели уникома он едва не подпрыгнул. В сфере возникло бледное лицо диспетчера с проходной медцентра. Еще до того, как диспетчер успел открыть рот, Крисп Сабин Вибий понял: началось. Паутина сплетена, гематры перешли к действиям.
– Тут посетитель…
– Что за посетитель?
– Гематр. Насчет той  пациентки…
– Имя!
– Он не представился. Кажется, это в вашей компетенции…
– Иду.
Выходя в коридор, Крисп впервые после вылета с Октуберана пожалел, что не взял с собой форму. Потом вспомнил, в каком он звании, и сожаление испарилось.

* * *

– Идан Яффе, бюро научных связей «Каф-Малах».
Полковник, оценил Крисп, взглянув на пожилого гематра в длиннополом пальто. Верхняя одежда гостя была расстегнута с нарочитой небрежностью, какая приходит с годами и опытом.
– Крисп Сабин Вибий.
– В центр поступила женщина вашей расы в тяжелом состоянии, с обширным инсультом. Симптомы сходны с последствиями дуэли на клеймах между вашими соотечественниками. В связи с этим у вас возник ряд вопросов. У меня есть ответы на некоторые из них. Мы продолжим беседу здесь или пройдем в кабинет?
Яффе замолчал, показывая, что передает инициативу собеседнику. Диспетчер за прозрачной перегородкой занимался своими делами, старательно делая вид, что происходящее его не касается. У него, диспетчера, проблемы со слухом. И со зрением. И с памятью. Вот, отвернулся – и уже не помнит, чтобы сюда кто-либо заходил.
– Или, – выдавил Крисп.
Он кашлянул, прочищая предательское горло, и закончил вполне официально:
– Пройдемте в мой кабинет, алам  Яффе.
– У вас есть навыки аналитического мышления. Вы знаете лашон-гематр . Это упрощает задачу. Мы с вами придем к взаимопониманию. Вероятность – семьдесят три и четыре десятых процента.
Вот и гадай теперь, что это было: комплимент или умело замаскированная издёвка? Разрешить загадку Крисп не успел, потому что Яффе продолжил:
– Для разговора нам понадобится специфическое оборудование. Я распоряжусь его внести, если вы не возражаете.
– Что за оборудование?
Воображение отказало. Ничего, кроме системы многоуровневой конфидент-защиты, Криспу в голову не пришло.
– Сейчас увидите. Разумеется, вы вправе отказаться…
– Увижу, тогда и решу.
– Разумно, – кивнул Яффе.
Он коснулся сенсора на уникоме. Спустя десять секунд в двери медцентра вплыла антиграв-платформа. Гематр-сопровождающий развернулся и вышел, а Крисп, как безумный, уставился на платформу. На ней покоился… Нет, твердо сказал себе Крисп. Это не криогроб! Не гроб, и точка. Тем не менее, металлопластовая капсула неприятно напоминала последнее пристанище Эрлии. Матовый блеск покрытия, сглаженные обводы, сенсорная панель, смотровое окошко на крышке… И одно, зато существенное отличие: капсула была вдвое шире криогроба.
Семейный вариант?!
– Арт-трансовая ванна, – пояснил Яффе. – Двухместная.
– Мы будем снимать транс-фильм?!
– В некотором роде.
– Это интригует. Прошу за мной.
Крисп решительно двинулся вглубь здания, даже не оглянувшись, чтобы проверить, следует ли за ним Яффе с платформой. Следует! Куда он денется? Раз явился – значит, Бюро заинтересовано в контакте. «Вы знаете лашон-гематр …» Крисп не стал опровергать гостя, оправдываясь, что не знает языка гематров, зато когда-то, готовясь к факультативу, зазубрил сравнительную таблицу воинских званий помпилианцев, гематров и вехденов. Если гематры хотят о чем-то договориться, полезно выглядеть круче, чем ты есть. Говорить меньше, слушать в оба уха; включить аппаратуру на запись. Связаться с Октубераном? Нет, рано. Сперва нужно выяснить интерес гематров, что они предложат, чего потребуют взамен…
Крисп разблокировал дверь:
– Заходите. После вас…
Первой, повинуясь едва заметному толчку, в кабинет вплыла платформа с ванной. За ней вошел Яффе, и Крисп вновь заблокировал дверь изнутри, не поленившись установить три контура защиты. Теперь без его, Криспа, помощи, гематр отсюда не выйдет.
Прекрасно понимая, что делает молодой человек, Яффе не возражал. Опустив платформу на пол, он устроился в кресле, вручную выставил на подлокотной панели конфигурацию, откинулся на спинку и замер. Крисп уселся напротив, а с настройками возиться не стал: автокоррекция его вполне устраивала.
– Мне известно, как и отчего погибла ваша сотрудница. Но проблема намного серьезнее, чем гибель одного человека. Проблема настолько серьезна, что ваша раса не сумеет решить ее самостоятельно.
– Может, перейдем к сути? – как Крисп ни старался, скрыть неприязнь ему не удалось. – Вы явились сообщить важную информацию? Я вас слушаю.
В ответ гематр улыбнулся. Великий Космос! Крисп не поверил своим глазам: так мог бы улыбнуться кто угодно, но только не гематр!
– Я вижу, унтер-центурион  Вибий, что вас потрясла моя улыбка. Поверьте, та информация, которую я намерен сообщить, вызовет у вас куда большее потрясение. Устное или письменное изложение фактов в данном случае не годится. Ситуация критическая, я бы сказал, уникальная. Соответственно, требуются нетипичные методы разрешения. Мои расчеты говорят, что оптимальный вариант – совместный сеанс арт-транса. Решать проблему нам придется вместе: Великой Помпилии и расе Гематр. Нам предстоит долгое плотное сотрудничество. И начнем мы его прямо сейчас.
– Каким образом?
– Мы с вами постараемся отыскать решение, которое устроит обе наших расы и не приведет к катастрофе.
– Передача информации в арт-трансе?
– Да.
– Думаете, она потрясет меня меньше, чем при устном изложении?
Крисп понимал, что уже заглотил наживку, но ничего не мог с собой поделать. Алам все просчитал заранее, в том числе и его реакцию.
– Во время сеанса мы с вами будем находиться в общей транс-реальности. Мое присутствие сгладит эмоциональный фон на сорок семь с половиной процентов. Этого будет достаточно.
– И для этого вы устроили цирк с анонимным звонком о похищении? Если вы пришли ко мне, а не к моему… э-э… к моему сослуживцу – зачем надо было задерживать рейс? Я никуда лететь не собирался.
– Будет намного лучше для дела, если манипулярий Тумидус увезет с собой на Октуберан капсулы с плесенью куим-сё.  Я имею в виду запись нашего совместного транса. Комплексное изложение ситуации, варианты ее развития и решение, приемлемое для обеих рас.
– Решение?
– Которое мы, надеюсь, выработаем.
– Вы собираетесь представлять всю расу Гематр?
– Да.
– А мне вы предлагаете стать представителем империи?
Произнося это, Крисп невольно привстал.
– Да, в этом суть моего предложения. Вижу, мы с вами сработаемся.
Гематр меня покупает, чуть не взвыл Крисп. Покупает с потрохами! Уже купил! Не в силах усидеть на месте, унтер-центурион заметался по кабинету из угла в угол. Тут какой-то подвох! Ловушка, подводный камень… Вряд ли алам – телепат, да и он, Крисп Сабин Вибий, не «выболтает» в арт-трансе имперских секретов. Что он такого особенного знает? И вообще, мы – птица не того полета, чтобы ради нас целый алам «Каф-Малаха» из штанов выпрыгивал…
Сойтись с гематрийским полковником в транс-реальности. Получить ответы на вопросы, грозящие выжечь мозг изнутри. Найти решение проблемы государственной важности… Не справлюсь, беззвучно вопил Крисп. Облажаюсь! Подведу всю расу!
– У меня есть свое ви́дение ситуации, – Яффе дал молодому человеку время вволю порефлексировать. – Но мне нужен помпилианец с аналитическими навыками, чтобы спрогнозировать ситуацию от лица вашей расы. В одиночку ни вы, ни я не справимся.
Вот она, точка невозврата. Надо делать выбор.
– Фаг вас сожри! Я согласен!
– Я знал, что вы согласитесь.
Алам Яффе поднялся из кресла; коснулся сенсорной панели. С едва слышным шипением крышка раскололась надвое, обе ее половинки скользнули вниз вдоль бортов ванны, открывая взгляду малоаппетитное нутро – все в серо-желтых слизистых потеках плесени куим-сё . Плесень напоминала вкрадчиво шевелящиеся сопли.
Криспа чуть не стошнило.
Гематр невозмутимо стал раздеваться.

II 
Арт-транс 
(фрагмент записи) 

Бездна Космоса мигает: сполохи дискотеки в ночном клубе. Меж танцующих светил и туманностей по ламинату гравитационных полей скользит гость, явившийся без приглашения, сгусток волновых сущностей, слитых воедино – коллант. Впереди со стремительностью люстры, падающей на головы публики, вырастает шар планеты. Он надвигается, бездна выворачивается наизнанку – толчок последнего ускорения, вспышка света…
Брызги перламутра в талой воде – небо, облака. Перламутр слипается, превращается в клочья кружевного белья. Над облачной грядой проступают ряды знаков и цифр. Складываются в объемные матрицы, колеблются, тают, возникают снова…
Холмистая степь. Ветер приносит запах полыни, гонит волны травы, треплет волосы, бьет в лицо, заставляя глаза слезиться. Все видится шаржированным, карикатурным, как мимика гематра, прошедшего спецподготовку. Все напоминает детскую анимацию, в том числе и люди.
Людей семеро. Коллант прибыл в пункт назначения, вернувшись в малые тела. Коллантарии оглядываются по сторонам – они кого-то ждут. Из-за ближайшего холма объявляются совсем не те, кого коллантарии рассчитывали увидеть. Семь помпилианцев: пятеро мужчин и две женщины.
На их лицах – равнодушие.
Коллантарии успевают понять, что это значит, но уйти в волну не успевают. Люди замирают друг напротив друга. Нет, не люди: рабовладельцы – напротив ботвы, которая сейчас обратится в рабов.
Мир выцветает, становится монохромным, плоским. Странного вида перегородки рассекают его на части, превращают в пчелиные соты. Внутри каждой ячейки – шестеро. Полудекурия близнецов-помпилианцев: доспехи, шлемы, мечи. И один-одинешенек коллантарий, сам за себя. Сопротивление бесполезно. Участь ботвы – рабство. Так было, есть и пребудет вовеки.
Но что это?!
В руках у гематрийки мерцает электрическим светом многозвенный цеп. Поясная веревка вехдена превращается в огненный бич. Вудун, рыча, пластает воздух кривым мечом. Бойцы смутно, на грани не фактов, но интуиции, похожи на Диего Пераля, учителя фехтования из варварского захолустья. Сходство – забавный нюанс совместной грезы, навязчивая идея, финт воображения кого-то из двух создателей этой псевдореальности, а может быть, обоих сразу. Диего Пераль, черт его дери, призрак, незримо присутствующий в ударах и защитах, атаках и отступлениях. Цеп, бич, меч…
Оружие у ботвы?!
Они сшибаются, сходятся, схватываются – в галлюцинативном комплексе, во всех ячейках мира, притворяющегося сотами. В низком небе полыхают белые молнии. Ветвятся, множатся, складываются в динамические диаграммы. На заднем плане – кавалерия несется на подмогу – скачут ряды цифр и бегут строки текста. Не стоит и пытаться прочесть: все равно не успеешь.
Люди сражаются. Не рабовладельцы и рабы – люди. Лязг метала. Крики ярости. Хрип умирающих. Кровь идет горлом, хлещет из ран. Где ты, равнодушие? И следа не осталось.
…это неправильно!
Да.
…так не бывает!
Да.
…это не клеймение!
Да, это не клеймение. Это битва, сражение, схватка – называй как хочешь.
…почему?
Потому что коллантарии. Даже поодиночке, под шелухой , в окружении волков Великой Помпилии – коллантарии. Они ходили в волну, они изменились. Новое качество, раз и навсегда.

Первый ход за мной, предупредил Яффе. 
Он разделся догола. Крисп нервничал, отводил взгляд, хотя никогда не считал себя ханжой. Это для дела, твердил Крисп. Как на медосмотре. Что я, голых мужиков не видел? 
В дебютной части транса, сказал Яффе, я передам вам всю необходимую информацию в виде образного ряда с частичным эффектом присутствия. Она вас шокирует. Моя природа гематра, находясь в сенситивном контакте с вашей природой помпилианца, сгладит шок. 
Вы говорили, буркнул Крисп. На сорок семь с половиной процентов. Пальцы дрожали, расстегивая рубашку, Крисп оторвал верхнюю пуговицу. 
Потрясение, сказал Яффе. Оно все равно будет сильным. Не вмешивайтесь, хорошо? Максимум – корректируйте общую картину для большей реалистичности. Но сквозной сюжет не трогайте. Иначе я не смогу сообщить вам все, что нужно. 
Я понял, кивнул Крисп. Не перебивать вас, пока вы даете вводную. 
Отлично, сказал Яффе. Я дам вам знать, когда наступит ваша очередь. Допустим, образ сломанной рапиры. Она сломалась и вновь срослась. Запомнили? С этого момента начинайте выдвигать свои варианты развития событий. Спорьте со мной, соглашайтесь, ищите компромисс; все, что угодно. 
Алам полез в ванну. Он был неплохо сложен и крепок телом – для своих лет. От Криспа не укрылась аккуратность движений, точный расчет самой мелкой работы мышц и суставов. Гематр берег спину. Возрастное? Нет, Яффе выглядел кем угодно, но только не стариком. Последствия травмы, подумал Крисп. Травмы, которую до конца не скомпенсировала даже уникальная медицина Элула и Таммуза. Он побывал в серьезной переделке. Мне страшно даже представить, как его ломало. 
Радуйтесь, сказал Яффе из ванны. Радуйтесь, что молоды, что у вас все еще впереди. Перспектива – это гораздо лучше, чем воспоминания. Извините, что затрагиваю личные темы, но у вас очень выразительное лицо. 
Радуюсь, пробормотал Крисп. У меня все впереди. У меня впереди такое, что вам и не снилось; впереди и внизу. Надеюсь, под шикарной перспективой вы не имеете в виду забавы в общей ванной. Если вы начнете болтать об этом где попало, я вас убью. 

Арт-транс 
(фрагмент записи) 

Соты исчезают.
В небо медленно, с натугой возвращается голубой блеск. Ветер, степь. Люди. На ногах устоял лишь вехден в простецкой рубахе, подпоясанной веревкой. По изможденному лицу стекают крупные капли пота. Вехден качается под ветром, словно дерево в бурю, но стоит. Он так закусил губу, что борода слиплась от натекшей крови.
Вокруг стонут, шевелятся. Дергаются в эпилептическом припадке. Глаза закатились, сверкают белки́ без зрачков; пена изо рта. Кое-кто лежит без движения.
Трое не дышат.
Тощий, жилистый вудун с трудом встает на четвереньки. В обычной реальности у него нет меча, но вудун все еще рычит. Сверкают зубы, ослепительно-белые на фоне угольной, посеревшей кожи лица. От их вида пробирает дрожь.
– Что, взяли? Взяли?!
Фильм нуждается в дополнительном монтаже. Эмоции персонажей отстают от действий, которые по логике сюжета должны быть продиктованы этими эмоциями. Складывается впечатление, что драматург прописывает событийный ряд в виде конспекта, а его соавтор, мастер мотиваций, задним числом раскрашивает происходящее чувственностью, опаздывая на секунду-другую.
Зрителя такой разрыв свел бы с ума.
Юноша-помпилианец, считай, мальчик, тоже встает на четвереньки. Обликом он сходен с Криспом. Двое враждующих зверей уставились друг на друга. Вудун готовится к прыжку. Оскал делается шире, течет слюна. Вудун хочет драться. Где угодно: под шелухой , в реальном мире, мечом, голыми руками, зубами. Ему все равно.
Он коллантарий.
Он не ботва.

Это наша гематрийская разработка, сказал Яффе. Он ворочался, устраиваясь поудобнее в склизком месиве. Если вам так легче, представьте двух операторов за общим пультом. Мы будем грезить, моделируя развитие ситуации. 
Крисп стащил трусы, бросил их на пол – и едва не взвыл в голос. Запись! Он включил запись, и сейчас бесстрастная аппаратура зафиксирует, как Крисп Сабин Вибий нагишом полезет в ванну, где его ждет Идан Яффе в чем мать родила. 
И крышка закроется. 
Сотру, поклялся Крисп. Сотру к чертовой матери все видео! Только звук оставлю. Трибунал? Отлично! Лучше трибунал, чем вечный позор… 
Я конструктор, сказал Яффе. Я с высокой точностью просчитываю вероятности, но у меня слабо развито образное мышление и визуализация. Тут вы в выигрыше. Для полноценной картины нужны мы оба: гематр и помпилианец, олицетворения высоких договаривающихся сторон, со свойственными каждой из наших рас особенностями мышления. 
Крисп заставил себя подойти к ванне. Постоял, собираясь с духом. Высокая сторона? Он брезгливо коснулся плесени босой ногой. Против ожидания, субстанция оказалась приятной на ощупь – теплой и не скользкой, скорее уж бархатистой. 
Прошу вас, сказал Яффе. От нас зависит очень многое. 
С тяжким вздохом Крисп полез в ванну. 

Арт-транс 
(фрагмент записи) 

Коллант, космос. Все как в первый раз. Но свечение колланта стало ярче. Спектр изменился, в нем пробились золото и пурпур. На вид коллант больше обычного, разбух женщиной на сносях.
Планета.
Толчок, вспышка…
Степь, холмы, небо в кружевах облаков. Людей не семь – девять. Уже знакомые коллантарии, с ними – яйцеголовый дикарь и… Девятый оборачивается, и сомнения исчезают. Суровый варвар в черном – от шляпы до сапог. Бородка, орлиный нос. Длинная рапира на боку.
Диего Пераль!
Пассажир.
Реальность сверху донизу заливает ненависть. Волчья, хищная, страстная ненависть, она настолько материальна, что ее можно резать ножом. Ненависть достигает апогея – и идет на спад, снижаясь до приемлемого уровня. Впору поверить, что творец, имея на то вескую причину, возненавидел пассажира со всей страстью господней, после чего вспомнил, кто он, и взял себя в руки.
Из-за холмов выходят помпилианцы. Их тоже девять. Мир выцветает, теряет краски, перегородки делят его на шестигранники пчелиных сот. Резкое приближение – объектив камеры ныряет в крайнюю ячейку. Что там? Диего Пераль обнажил клинок. Напротив сеньора Пераля…
Пятерка доспешных помпилианцев – контурные наброски. Вместо лиц – мутные пятна, как при камуфляжной иллюзии. Но творец, справившись с ненавистью, совладал с ней не до конца. Тонкая кисть прописывает детали, черты, узнаваемые подробности. Помпилианцы оборачиваются помпилианками. Обер-манипулярий Эрлия Ульпия настигла желанную добычу. Сейчас ботва, утратив имя, утратит и свободу.
Кисть трудится дальше, возможно, против воли творца ненавидящего.
Корка равнодушия на лицах Эрлий дает трещину. Из-под нее, новой кожей из-под струпа, блестит удивление. Ботва с рапирой? Строй рассыпается облавной дугой, варвар маневрирует. Металл звенит о металл, в ячейке становится тесно. Яростный вихрь не позволяет разобрать отдельных движений. Падает одна женщина, другая. Черный ворон мечется в ореоле сверкающих росчерков, парирует, разит…
Крик раскалывает небеса. Перегородки расточаются туманом под лучами солнца. Диего Пераль стоит над Эрлией Ульпией, лежащей ничком. Пальцы несчастной скребут землю, оставляют глубокие борозды. Сеньор Пераль смотрит в небо, и чудится – он вот-вот взлетит.
…больше не варвар. Не пассажир.
Коллантарий.

Вы когда-нибудь входили в арт-транс, спросил Яффе 
Нет, ответил Крисп. А вы? 
Один раз. Когда испытывали эту ванну. 
И как? 
Технически – ничего сложного. Конечно, мы с вами не трансеры-профи, но мы и не собираемся составлять конкуренцию Монтелье. 
Крисп старался не подать виду, насколько болезненным оказалось для него напоминание о Монтелье. Наверняка алам неспроста помянул знаменитого режиссера-телепата. Иногда злость идет на пользу делу. Если Яффе рассчитывал на это – расчет гематра оправдался. Со злостью у Криспа было все в порядке, хоть отбавляй. 
Нам не нужен художественный фильм, сказал Яффе. Нам понадобится развернутая демонстрация с вариантами развития событий и итоговым выбором оптимального. У нас получится. Вероятность – шестьдесят девять и три десятых процента. Готовы? 
Готов. 
Внутри ванны тоже имелась сенсорная панель. Длинные пальцы алама пробежались по сенсорам, и крышка закрылась. Закройте глаза, сказал Яффе. Закройте глаза и расслабьтесь. 
Если, подумал Крисп, он добавит «…и получайте удовольствие», я его задушу. 

Арт-транс 
(фрагмент записи) 

«Пассажирские коллант-туры! Трансгалактические круизы в большом теле! Один рейс, и вы – коллантарий! Бесплатный бонус – защита от клеймения!..»
Мелькают рекламные слоганы. Они повсюду: в вирте, в голосферах визоров, на улицах, в ночном небе. Им вторят, захлебываясь от восторга, голоса дикторов и комментаторов. Километровые очереди в коллант-центры. Экзальтация толп, калейдоскоп ток-шоу, экспертные оценки «круглых столов». Спорят политики, экономисты, физики, социологи. Меняются ораторы, но тема одна: пассажирские колланты. Коллантарием может стать каждый! Коллантарий способен противостоять клеймению! Новая эра! прорыв! сенсация тысячелетия…
Великая Помпилия окаменела. Волки смотрят на ликующую добычу. Волки видят оживший кошмар. У овец отрастают клыки и когти, под курчавым руном гуляют литые мускулы, в глазах загорается хищный огонь, который волки видели множество раз – по утрам, в зеркале.
Привычный мир рухнул.
Каким будет новый? И позволят ли ему волки – быть?
В сфере возникает варвар в черном. Ведущий задает ему какой-то вопрос. Слов не слышно из-за рева толпы. Диего Пераль долго молчит. Рев спадает, превращается в шепот…
Тишина.
– Прежней Ойкумены больше нет, – произносит сеньор Пераль в мертвой тишине. В руках маэстро возникает рапира. – Она сломалась, как этот клинок…
Со странным выражением на лице – отчаяние? радость?! – он ломает свою рапиру. Смотрит на окровавленную ладонь. На обломки, зажатые в пальцах. Обломки оживают, изгибаются стальными змеями, тянутся друг к другу…
Срастаются.

…образ сломанной рапиры. Она сломалась и вновь срослась. Запомнили? С этого момента начинайте выдвигать свои варианты развития событий… 

Арт-транс 
(фрагмент записи) 

Закрытое заседание Сената Великой Помпилии. Никаких трансляций, вспышек камер, аншлага в ложе для прессы. Кто держит речь, неясно: на трибуне мультяшная фигура без лица. Усиленный акуст-линзами голос гремит под сводами зала. Он превращается в змеиное шипение, ползет меж креслами; вновь взмывает к потолку, расслаиваясь на целую ораторию:
– Угроза расовой безопасности!
– Угроза самому существованию нашей расы!
– …самые жесткие и решительные меры!
– Нельзя допустить…
Картинка блекнет, колеблется. Кажется, что съемка ведется сквозь толщу воды. Поверх изображения бегут строки текста:
«…В течение десяти календарных дней с момента опубликования сего Указа отозвать всех действующих коллантариев-помпилианцев на планеты Великой Помпилии…
Запретить всем гражданам империи выход в большое (волновое) тело в составе колланта в любом качестве без специального разрешения Сената. За нарушение данного положения настоящего Указа устанавливается наказание в виде смертной казни через публичную аннигиляцию с полной конфискацией имущества и поражением в правах всех ближайших родственников (см. Приложение 1 к настоящему Указу)…
Установить строжайший контроль за всеми владельцами астлан (т. н. «тузиков»), с применением технических средств слежения (спец-имплантантов) и еженедельной отчетностью о состоянии всех рабов, принадлежащих означенным лицам…»
Тысячи сообщений летят во все концы Ойкумены. Текст Указа за номером… Он повсюду – в визорах, в лентах новостей. Указ падает в вирт – град булыжников в застоявшееся болото. Идут круги, превращаются в волны, встают девятым валом. Болото? – штормовой океан. Миллионы гневных откликов:
– Сдохните, рабохваты!
– Ни себе, ни людям!
– Даешь колланты!
– Волки позорные! Мочить!
– Куда смотрит Совет Лиги?!
– Санкции! Даешь санкции!
– Надо их заставить!..
Демонстрации протеста. В небе полыхают лозунги: «Санкции! Эмбарго! Запрет на поставки альтернативных энергоносителей! Блокада помпилианских планет!» Ярость толп выхлестывается на улицы. Горят посольства и консульства Помпилии: Тир, Фравардин, Китта, Пхальгуна… Империя шлет ноты протеста. Власти приносят официальные извинения, обещают компенсировать ущерб. Полиция ищет виновных, но особо не усердствует.
Экстренные заседания правительств ведущих рас Ойкумены. Расширенное заседание Совета Галактической Лиги. Трансляция по всем каналам.
– …указ Сената – внутреннее дело Великой Помпилии. Он касается только и исключительно граждан империи. Указ не нарушает ни один из законов Лиги. У Совета нет оснований…
– А я утверждаю, что одиозный указ ведет к ущемлению прав и свобод всех рас и народов Ойкумены! Через запрет своим гражданам участвовать в коллантах Помпилия лишает этой возможности представителей всех остальных рас. В случае, если Сенат не отменит этот указ, я требую…
– Это прямое вмешательство во внутренние дела нашей расы и нарушение Устава Лиги! Сенат уполномочил меня официально заявить: об отмене Указа не может быть и речи! В условиях неприкрытого и возмутительного шантажа со стороны…
– Я ставлю на голосование предлагаемый нашей расой пакет санкций…
– Вето!
– Вето!
– Вето!
– Вето!
Четыре «вето» при необходимых двух. Помпилия и три формально независимых варварских мира: Каутли, Кемчуга и Халори. Решение о введении санкций против Великой Помпилии не принято.
«Но ведь Лига не может воспрепятствовать введению локальных санкций по собственной инициативе, верно? – вкрадчиво интересуется эксперт-ларгитасец, давая интервью «Вестнику прогресса». – Любая раса или независимая планета вправе…»
Раса Вудун. Раса Гематр. Раса Вехден. Раса Брамайн. Техноложцы Ларгитаса и Тилона, Бисанды и Сякко… Каждое название отзывается на периферии происходящего слабым лязгом. Это началось еще с объявления вето в Совете Лиги, а может, раньше, с указа Сената. Все, что ни происходит – дуэль, перезвон шпаг, спор на кончиках клинков, плетущих смертельно опасный узор, готовый в любую секунду взорваться убийственным выпадом. Ухо привыкает, перестает реагировать на звон и лязг. Лишь ритм, организованный так, что в нем нельзя обнаружить систему, действует на нервы, побуждает зрителя к действиям, вовлекает в происходящее.
Поперек всего возникает недавнее заседание Сената. Мультяшная фигура без лица обретает лицо. Крисп Сабин Вибий, уместный на трибуне не более, чем, скажем, конь в первых рядах сенаторов, наклоняется вперед:
– Моя вина! Моя величайшая вина! Я слишком быстро поверил, что Диего Пераль – телепат. Я придумал эту версию, поднял ее на щит, принял как основную. Сейчас я понимаю: причина моей легковерности – вовсе не история с Монтелье. Да, телепат прервал обер-манипулярия Ульпию во время клеймения. И вот, напрашивается: телепат сразился с помпилианкой… Такая версия не унижала мою расу. Телепат-соперник – это нормально, это не стыдно. Я должен был додуматься до соперника-коллантария. Моя вина!
Крисп долго молчит. Взмахом руки стирает Сенат, обращается к невидимому собеседнику, словно актер в разгар съемок эпизода – к режиссеру:
– Извините. Я не до конца контролирую…
Он исчезает.
Возвращается ведущий: «Любая раса вправе…» Раса Вудун. Раса Гематр. Раса Вехден. Раса Брамайн…

…Спорьте со мной, соглашайтесь, ищите компромисс; все, что угодно! 

Арт-транс 
(фрагмент записи) 

Корабль, идущий в гипере, нельзя увидеть или засечь приборами. Он отсутствует в обычном континууме. Но сейчас черноту просторов космоса исчертили флуоресцентные линии – траектории грузовых звездолетов. Линии уходят к Квинтилису, Октуберану, Юниусу, к перевалочным станциям, расположенным между созвездьями Волчицы и Семи Холмов.
Ларгитасский хай-тек. Сверхъемкие аккумуляторы, заряженные под завязку. Реакторы с повышенным КПД. Комплектующие для энергоустановок. Полиморфные нанополимеры. Грузовозы прибывают и убывают. За сотни парсеков отсюда другие корабли садятся на Каутли, Халори, Тараис, Ассомпту-2 – и вскоре стартуют, увозя в трюмах…
О, им есть, что везти!
– Так вы говорите, санкции? – спрашивают за кадром. Диалог похож на монолог: ответы второго собеседника не слышны, но подразумеваются. – Эмбарго? Блокада? Расовая солидарность? А мы скажем: бизнес. Урановая руда. Титано-магниевая. Иридий с молибденом. У Великой Помпилии концессии по всей Ойкумене. Если в обмен на кое-какую технику империя готова поделиться ценным сырьем – глупо было бы этим не воспользоваться. Нарушаем? Извините, уважаемый. Мы действуем строго в правовом поле. Совет Лиги санкции не вводил, а что до остальных, так наша компания зарегистрирована на Террафиме. Террафима «техноложский пакт» не подписывала – варвары, сами понимаете. Ну какие на Террафиме технологии? Кстати, вам известно, что Помпилия производит отличное оружие? Современное, высокоточное, большой энергетической мощности… Помилуйте! Мы никому не угрожаем! Оружие – это товар. Ходовой товар, смею заметить. Не желаете приобрести партию батарейных плазматоров? Спецификация, ТТХ…
Голос превращается в невнятный бубнеж. Бегут строки, сквозь них прорастают чернолаковые тюльпаны РПТ-маневров. Потирают руки юристы – полки, дивизии, армии юристов! – регистрируя новые торговые и посреднические компании. Контрабанда расцветает махровой сиренью. Патрульные корветы Лиги не справляются, к ним подключаются спецподразделения ВКС Ларгитаса и гематров…
Ойкумена покрывается сеткой трещин. Превращается в мозаику, в фасеточный глаз стрекозы – и в каждом фрагменте творится отдельное действо.
Застыли на космодроме ряды гигантских «таблеток»: тилонские рудовозы простаивают. Помпилия прекратила продажу руды всем, кто ввел против нее санкции. Меряет шагами каюту «люкс» смуглый детина в шортах. Зверь в клетке – Гыргын Лявтылевал, представитель Кемчуги в Совете Лиги. Он возвращается на родину. Кемчуга официально вышла из Лиги. Гыргын не хочет домой, к соплеменникам-людоедам. Он всерьез подумывает сбежать с корабля во время промежуточной посадки на Бисанде. Побег срывается: на Бисанде волнения. Время лозунгов сменилось временем грабежей и погромов. Смяв полицейские кордоны, толпа затапливает ступени здания Парламента. С крыши взлетают правительственные аэромобы, спасая народных избранников. Вслед им истошно визжит импульсник, но машины уходят, растворяются в вечернем небе.
Галактическую Лигу покидают еще семь независимых планет. Бисанда, под давлением протестующих, возобновляет торговые отношения с Помпилией. На Хиззаце ужесточают иммиграционное законодательство: власти захлебываются в потоке беженцев. Провал путча на Тилоне. Публичная казнь главарей. Ожесточенные дебаты политиков и социологов по всем каналам. К радости зрителей, дело доходит до мордобоя в прямом эфире.
– Необходимо ужесточить санкции! Мы принудим Помпилию отказаться…
– Санкции бьют рикошетом по всем расам Ойкумены! В особенности – по независимым планетам, чья экономика интегрирована…
– По прогнозам экспертов, империя продержится не больше пяти лет. Без новых рабов и альтернативных источников энергии Помпилию ждет производственный коллапс. Объединив усилия, мы сможем ускорить этот процесс…
– Эти пять лет переживут Ларгитас и гематры! Рушится сеть межпланетной интеграции, экономические связи…
– Совет Лиги активно работает над реинтеграцией сети, диверсификацией поставок…
– В системе замечены корабли-разведчики Великой Помпилии! Мы не станем ждать, пока нам на головы свалятся либурнарии! Мы не рабы!
– ВКС Лиги…
– ВКС Лиги утратили контроль над ситуацией!..
В пене истерической вакханалии – Адольф Штильнер. Борода всклокочена, седые волосы растрепаны – профессора подняли с кровати среди ночи.
– Опомнитесь! Санкции, эмбарго… У нас отбирают будущее! Великое будущее Ойкумены! Коллективные антисы, волновое Человечество – нас обокрали, лишили надежды. Забили мозги вселенским бардаком! Вспомните, ради чего все это!
Профессор жадно пьет воду из стакана.
– Будущее, – бормочет он. – Черт вас дери с вашей грызней! Я прошу, я умоляю…
Призыв Штильнера – глас вопиющего в пустыне. Разведчиков Великой Помпилии фиксируют еще в семи планетных системах. ВКС Лиги приводят в повышенную боевую готовность. Ведущие расы Ойкумены расконсервируют станции планетарных поясов обороны. Со спутниковых баз стартуют флоты гематров, вудунов, вехденов, брамайнов, Ларгитаса. На границах Волчицы и Семи Холмов разворачивается имперская армада. Ощетинившись стволами батарейных плазматоров, аннигиляционных пушек и межфазников, корабли рабовладельцев занимают позиции. Одному дьяволу известно, откуда в космосе появляется ангел. Звезды меркнут рядом с крылатым вестником.
Ангел готов затрубить в трубу.

… решение, которое устроит обе наши расы и не приведет к катастрофе… 

Арт-транс 
(фрагмент записи) 

Эскадры замирают на исходных позициях. Останавливаются планеты на своих орбитах, политики в визорах, люди на улицах. Секунда, другая, и Ойкумена движется вспять. Дюзами вперед звездолеты ныряют обратно в гипер. Схлопываются тюльпаны РПТ-маневров. Время дало задний ход и ускоряет бег. В мельтешении уже ничего не разобрать…
Стоп-кадр.
«Пассажирские коллант-туры! Трансгалактические круизы в большом теле! Один рейс, и вы – коллантарий!..»
И ни слова о сопротивлении клеймению.
Мелькают рекламные слоганы. Им вторят, захлебываясь от восторга, голоса дикторов и комментаторов. Километровые очереди в коллант-центры…
На Октуберан уходит доклад: обер-манипулярий Ульпия погибла при попытке клеймения латентного телепата, клеймение спровоцировало инициацию объекта. Секрет пассажирского колланта раскрыт. Теперь у Великой Помпилии есть все шансы обойти конкурентов и стать лидером в зарождающейся коллант-индустрии.
– Сокрытие стратегически важной информации, – произносит за кадром голос мертвой Эрлии. – Сотрудничество с гематрийской спецслужбой. Измена Родине. Потенциальный подрыв энергетики и экономики Великой Помпилии. Трибунал и смертная казнь.
– Да, – отвечают Крисп Сабин Вибий и Марк Кай Тумидус. – Мы знаем, на что идем, утаивая правду от руководства. Мы не предатели. Если это единственный способ спасти свою расу от блокады, изоляции и в итоге самоубийственной войны против всей Ойкумены, мы готовы пожертвовать собой ради империи. Даже сотен тысяч коллантов не хватит, чтобы пропустить через них сотни миллиардов обитателей Ойкумены. Ни за год, ни за десять, ни за тысячу лет. Без помпилианца-координатора коллективный антис останется кучкой белковых тел. Хищники необходимы, а рабовладельцам нужны рабы. Другим расам придется с этим смириться, как мирились до сих пор. Откупиться десятком-другим дикарских планет, установить квоты. Помпилия выиграет время для договоренностей и компромиссов…
В космосе загораются живые искорки. Множатся роем светлячков, исчезают, опускаясь на планеты, возникают снова. Волновая жизнь наполняет Галактику, шарахаются прочь фаги, уступая дорогу новым хозяевам звездных путей. Коллант-центры и турагентства растут, как грибы после дождя. Дождь не прекращается – финансовый дождь. Цифры в бухгалтерских отчетах и налоговых декларациях отращивают длинные хвосты, лоснятся жирными нулями.
Министр экономики Великой Помпилии докладывает Сенату:
– …коллант-индустрия превратилась в существенную статью дохода бюджета. Наблюдаемая тенденция к экспоненциальному росту позволяет прогнозировать…
Расплывается в улыбке лицо министра – того и гляди, треснет от радости! Контрапунктом – лицо обер-манипулярия Мафенаса, мрачней тучи. В сфере перед начальником аналитического отдела ЦУСБ Помпилии на Октуберане – сплошной некролог:
«…погиб при попытке клеймения…»
«…обширный геморрагический инсульт, отягощенный…»
«…доставлен в реанимацию, состояние стабильно-тяжелое…»
«…придя в сознание, сообщил, что пытался заклеймить вудуна…»
«…пытался заклеймить гематра…»
«…заклеймить ларгитасца…»
«…варвара…»
«…брамайна…»
Перед глазами Мафенаса возникает криогроб с телом Эрлии Ульпии. «Варвар оказался латентным телепатом, – бормочет Мафенас. – Они что, все телепаты? Ерунда, бессмыслица… Должна быть закономерность! Нечто общее у всех этих… этих…»
Он активирует линию внутренней спецсвязи.
Аналитический отдел поднят по тревоге. Прокручиваются массивы информации. Стрекочут белковые процессоры, мигают индикаторы – системы работают на пределе.
– Есть! Есть закономерность! – из уникома рвется чей-то вопль. – Они… ботва… Они все были коллантариями! Все, поголовно!
Речь аналитика ускоряется, пронзительный визг уходит в ультразвук. Картина смазывается, галопом несется в будущее. Толпы на улицах, указы, резолюции, ультиматумы, орбитальные боевые станции, корабли, стартующие с военных баз…
Стоп-кадр.
Эскадры на исходных позициях. Сквозь боевые порядки проступает картина: площадь Нумы-Триумфатора перед зданием Сената. На помосте – двое приговоренных: Крисп Сабин Вибий и Марк Кай Тумидус.
– За измену Родине… – гремит над площадью.
Преступники исчезают в ослепительной вспышке аннигилятора. Миг, и Ойкумену от края до края озаряет залп космических армад.
Сгорают в атмосфере станции орбитальной обороны, сбитые огнем штурмовых эскадр. Грависнаряды плющат и корежат боевые корветы Ларгитаса, как жестянки из-под пива. Бело-голубой шар миниатюрной сверхновой вспухает на месте помпилианской либурны. Звено волновых истребителей сопровождения сгорает мотыльками в пламени исполинской свечи. Плывут в космосе развороченные останки кораблей и ледышки мертвых тел.
Полыхают грозовыми зарницами небеса над Тиром, Киттой, Элулом, Пхальгуной, Ларгитасом, Тилоном, Маем, Фебруаром. Наземные ПКО изнемогают. На планеты валится огненный дождь: криогенные бомбы, ракеты с термоядерной начинкой. Когерентные лучи вспарывают города, десантные боты взрываются в воздухе, но большинство достигает поверхности. Ордами муравьев растекаются по округе штурмовики, закованные в силовую броню.
Пылевые облака плывут вокруг звезд, немых от ужаса. Еще недавно здесь вращались процветающие миры: Нисан, Магха, Оуанга, Абан, Хордад, Юниус. Миллиарды жизней… Кварковые торпеды беспощадны, после них на орбите остается лишь пыль, пыль, пыль, как от солдатских сапог на марше. Крейсера-торпедоносцы уже на подходе к новым целям: Тишри, Ларгитас, Бисанда, Фравардин, Унгана, Чайтра, Октуберан, Квинтилис.
Торпед хватит на всех.

…будем грезить, моделируя развитие ситуации. 
…развернутая демонстрация с вариантами развития событий и итоговым выбором оптимального. У нас получится. Вероятность – шестьдесят девять и три десятых процента… 

Арт-транс 
(фрагмент записи) 

Сечень. Зима.
Медцентр представительства Великой Помпилии.
Подвальное помещение, композитная дверь надежно заперта изнутри. На крышке двухместной ванны загорается зеленый индикатор. Крышка трескается посередине, ее половинки скользят вниз вдоль бортов. Из ванны восстают двое живых мертвецов – синевато-желтушных, в потеках плесени куим-сё .
– Да, теперь я понимаю. Поиск решения нельзя было откладывать…
Голый или одетый, Крисп больше не стесняется. Из ящика двухтумбового стола он извлекает сигару, прикуривает, с наслаждением выпускает в потолок струю сизого дыма.
– Расчеты показывали: один на один легче прийти к взаимопониманию…
Гематр устраивается в кресле, пачкая его плесенью, забрасывает ногу за ногу. Плевать хотел Яффе на регулировки кресла и свою больную спину. Кресло под аламом недовольно шевелится.
– Один на один, – повторяет Крисп.
– Да.
– Так, словно в Ойкумене никого нет, кроме гематров и помпилианцев?
– Да, так.
Стены растворяются. Исчезают ванна, стол. Остаются гематр и помпилианец, нагие как при рождении, с глазу на глаз в черной бездне космоса. Софиты звезд высвечивают двух исполинов. Далеко-далеко, на окраине бытия, скучает ангел с трубой. Он бы затрубил, да рот ангела заклеен липкой лентой.
– Ойкумена ничего не узнает о пассажирских коллантах.
– Согласен. Их не существует.
Рой светлячков гаснет во тьме. Мрака во Вселенной становится чуточку больше.
– Ойкумена не узнает о том, что коллантарий может противостоять клеймению.
– Разумеется.
– Коллант-программа империи продолжится.
Редкие искорки снуют меж планетами. Сопровождают корабли, охраняя от фагов, летят куда-то по делам. Количество искорок растет – медленно, очень медленно. Света это не прибавляет.
– Раса Гематр будет в ней участвовать. В том числе и неофициально.
– Колланты, которых нет.
– Только для особых, очень нужных пассажиров.
– Пассажиры – гематры, и никто другой?
– Да. Никто другой.
– Квоты, – Крисп выдыхает целую очередь дымных колец. Достигая алама, каждое кольцо распадается на двадцать призраков: декурия помпилианцев с десятью яйцеголовыми дикарями на поводках. Призраки опускаются в подставленную ладонь гематра. По мановению другой руки вокруг Яффе возникают звездные системы с планетами гематров.
Тишри, Элул, Нисан, Таммуз…
Яффе стряхивает коллантариев на планеты, словно капли с ладони. Меж шариками, окутанными дымкой атмосфер, начинается роение светлячков. Они крупнее тех, что сопровождают корабли; в их мерцании – отблески золота и пурпура.
– Секретные перевозки?
– Неприкосновенность. Уверенность. Почет. Статус.
– Рычаг давления в руках вашего Бюро. Поддержка «Каф-Малаха» высшими слоями гематрийского общества.
– Да.
– А сохранение тайны?
– Вам исключительно повезло, что вашими партнерами оказались мы. Гематры – единственная раса, которая может гарантировать сохранение тайны.
– Понимаю. Гематр не проговорится случайно.
– Еще мы хорошо считаем. Выгоды и убытки – в том числе. В случае разглашения никакие выгоды не компенсируют проблем для отступника.
– А как же почет и статус? Их-то не спрячешь! Иначе зачем они вообще нужны?
– Почетный знак коллантария. Он будет у всех, кто хоть раз выходил в большое тело. Но лишь посвященные будут знать, что он на самом деле означает.
Крисп в задумчивости трет лоб. Лицо его проясняется. На фоне лица гиганта Вселенная кажется особенно темной.
– Биоимплантант с кодированной пси-аурой. Такой не подделаешь. Специальный центр…
Он выдергивает из космоса планету, словно редиску, за хвост. Планета оборачивается зданием Центра Почета. Туда уже выстроилась очередь коллантариев. Слышны обрывки реплик:
– Ну, во-первых, это круто!
– Герои Ойкумены, наше будущее…
– Про скидку для коллантариев слышал?
– Что, правда?
– Туризм – двадцать процентов!
– …VIP-зона – бесплатно…
– VIP-зона? Фигня! Знаешь, как девки на нашего брата западают?
– «Ты со знаком? Встала раком…»
– Девки, скидки… Вы поправку к помпилианскому закону читали?
– Какую поправку?
Диктор зачитывает приятным баритоном:
– …также гражданам империи запрещается брать в рабство участников коллантов любой расовой принадлежности. Нарушение данного пункта влечет за собой уголовное наказание в виде каторжных работ сроком на двадцать лет по унифицированному летоисчислению…
Жестом Яффе стирает диктора в порошок.
– Колланты, – соглашается алам, – гордость, реноме и статья дохода империи. Логичный шаг – обезопасить всех без исключения коллантариев от возможных посягательств. Прямая и косвенная экономическая выгода. Рост имиджа Великой Помпилии на семнадцать с половиной процентов.
– При таких бонусах коллантарии за знаками бегом побегут! От наших мы их обезопасим… Вернее, наших от них. Только в коллант-центры народ тоже ломанется…
– Существуют тесты, процедура отсева…
– Ладно, – говорит помпилианец. – Справимся как-нибудь.
– Справимся, – кивает гематр.
В руке Яффе возникает влажная губка. Алам стирает Ойкумену со всеми ее звездами, планетами и туманностями. Мрак выцветает, бледнеет, теряет глубину. Но прежде, чем Ойкумена исчезнет окончательно, унтер-центурион Вибий произносит:
– Никакую тайну нельзя хранить вечно…
В голосе Криспа звучит труба – кажется, что ангел все-таки трубит, даже с заклеенным ртом.

III 

Он мылся, как никогда в жизни.
Душевая в центре, куда их отвел молчаливый – его счастье! – медбрат, была истинно сеченской: чисто, но бедно. Великой Помпилией тут и не пахло, а пахло хлоркой, дезинфекцией, цветочным освежителем воздуха и чуть-чуть канализацией: барахлил затвор слива, что ли? Крисп разделся догола, если и удивляясь, так тому, что не испытывает ни малейшего стеснения, встал под ближайший душ, пустил воду и с минуту стоял под холодными, черт их дери, струями, чувствуя, как вода постепенно нагревается. Потом вслепую, не открывая глаз, нашарил мочалку и мыло.
И приступил.
Крисп Сабин Вибий хотел содрать с себя кожу. Невыносимо, думал он. Я невыносимо, чудовищно грязен. Воспоминания о совместном арт-трансе прилипли к телу, въелись в шкуру, оскверняя молодого унтер-центуриона самим фактом своего существования. Плесень, теснота, мужское тело, лежащее рядом – ерунда. Главное, это память об унижении империи, о смертельно опасных трещинах в фундаменте бытия – овцы с клыками, беззубые волки, поиск компромиссов, финт, угроза, отступление, атака, снова финт, и все ради чего? – лишь бы выгрызть, вырвать с мясом не победу, не сладостный триумф, но шаткое, ущербное равновесие.
Сеанс заплесневелой аналитики занял около двадцати минут. Выбравшись из ванной, Крисп тупо смотрел на часовой браслет-татуировку. Он готов был поклясться, что провел в грезах часов шесть, если не больше. Умер, воскрес, снова умер, целую жизнь разобрал по винтикам. Двадцать минут, надо же…
– Я скоро уйду, – сказал Яффе.
Он мылся в соседнем боксе. От Криспа гематра отделяла тонкая стенка, облицованная зеленой плиткой. Ударь кулаком – сломается.
– Возьмите образцы плесени: капсулы для хранения лежат в отделении под матовым козырьком. Автопломбировка, девять степеней защиты. Три капсулы я уже наполнил, они в кармане моего пальто. Еще три вы должны отправить на Октуберан, вашему начальству. Желательно курьером: время не ждет. Мой контактный номер возьмите у дежурного: я оставил.
– Почему дежурный? Почему вы не сбросили номер на мой уником?
– Я не знал, кто выйдет ко мне. Говоря откровенно, вас я не ждал. Сейчас я рад, что моим партнером по арт-трансу оказались именно вы.
– Рад? Скажите лучше: я рассчитал сорок бочек арестантов! Вы, любезный господин Вибий, подходите мне на хрен целых триста десятых процентов! Анонимный звонок в полицию – ваша работа? Вы хотели, чтобы мой… э-э… мой шеф…
– Марк Кай Тумидус, – уточнил Яффе, давая понять, что экивоки ни к чему. – Манипулярий Тумидус, племянник военного трибуна Тумидуса.
– …задержался на Сечене? Чтобы он увез с собой образцы плесени, как базу для переговоров? Шутка в духе гематров – племянник военного трибуна в качестве курьера!
– Остальную плесень уничтожьте, – спокойно продолжил Яффе. Он так четко артикулировал каждый звук, что журчание воды нисколько не мешало Криспу слышать алама. – Когда образцы будут помещены в капсулы, закройте крышку и дождитесь прерывистого сигнала. Затем приложите к сенсорам панели три пальца правой руки: указательный, средний и мизинец. Все содержимое ванны утилизируется без возможности восстановления.
– К каким сенсорам приложить пальцы?
– К любым. Пока мы грезили, с вас были сняты отпечатки пальцев. Программа уничтожения реагирует на комбинацию пальцев, а не на конкретные сенсоры. Ванну, если хотите, можете оставить себе. Подарить центру, продать, все, что угодно.
Отпечатки, подумал Крисп. Что еще сделала проклятая ванна за время сеанса? Нет, я не стану ее продавать. Я ее уничтожу, сожгу, расплавлю до последнего винтика… Он вдруг сообразил, что мыло – хвойное, и ничего. Крисп с детства терпеть не мог запаха хвои. В сосновый лес – ни ногой. А сейчас – наплевать и растереть. Ну, хвоя, и что? Он ухмыльнулся, чувствуя, как вода затекает в рот. Сгори дюжина обитаемых планет, говорила эта кривая ухмылка, и Крисп Сабин Вибий лишь плечами пожмет: ну, планеты, и что? Я сломался. Сломался, а потом сросся заново, как дурацкий клинок, придуманный Яффе в качестве сигнала. Мной опять можно драться.
Только ли драться?!
– Я вам признателен, – Яффе вышел из бокса. Он двигался с аккуратностью канатоходца, опасаясь поскользнуться на мокром полу. – Мы отлично сработались. Ваша эмоциональность отчасти передалась мне. Такое случается при совместном арт-трансе. Уверен, что у вас также улучшилось аналитическое мышление. Эффект пси-наложения: это ненадолго, часа два-три, и пройдет. Пользуйтесь, пока есть время.
Пользуюсь, кивнул Крисп. Он ударился лбом о плитку и тихонько засмеялся. В мозгу уже складывались кое-какие схемы, посылки ложились ступенями к выводам, оформлялись наброски будущих действий, звено за звеном. Стало ясно, почему мозг работает наилучшим образом, блокируя пагубное влияние чувств, не отвлекаясь на необходимость поддерживать беседу. Прообраз многопотокового мышления гематров? Два-три часа? Спасибо, мы постараемся уложиться в срок…
Повернувшись к Криспу спиной, Яффе растирался полотенцем. В душевой было прохладно, кожа алама, бледная от природы, быстро краснела.
– Похожий взаимообмен, – речь Яффе осталась внятной и четкой, словно он не растирался, а стоял на сцене, – происходит в колланте, если коллантарии слетались , притерлись друг к другу. В большом теле – до четырех процентов; в малых телах, когда коллантарии собираются вместе – два с половиной, максимум, три процента. Коллантарии этого не замечают…
– Почему?
– Слишком мал процент. Только гематры способны засечь повышение эмоциональности на три-четыре процента, засечь и осознать причину изменений. Считайте, что эту информацию я дарю вам безвозмездно, в знак благодарности.
Крисп сел на скамейку, бессмысленно мазнул полотенцем по колену. Желание содрать кожу исчезло без следа.
– Что вы потребуете от меня? – спросил он. – В знак ответной благодарности?
– Потребую? Я же сказал: безвозмездно. От вас я не потребую, а попрошу вернуть мне господина Пробуса вместе с его астланином. В качестве жеста доброй воли, как залог будущего сотрудничества. При открывшихся обстоятельствах вам больше не нужны наши коллантарии. Всю информацию о пассажирских коллантах вы получите от нас непосредственно.
– Я не решаю такие вопросы.
– Знаю. Вы просто передайте Марку Тумидусу мою просьбу.
– Зачем вам Пробус?
– Мы обещали этим людям защиту и высокооплачиваемую работу. Раса Гематр привыкла выполнять свои обещания.
– А если наш  коллантарий не захочет возвращаться?
Яффе вернул полотенце на вешалку:
– Вы, вне сомнений, сумеете его переубедить. Нам предстоит решить куда более серьезные проблемы, а с этой вы справитесь шутя. Вероятность – девяносто восемь и семь десятых процента. В конце концов, информация, которую я вам предоставил авансом, стоит тысяч таких, как Пробус и Якатль. Согласны?
Он дал обещание, понял Крисп. Лично он, а не раса Гематр. Он пообещал кому-то, кто раньше курировал пассажирские колланты, заботиться об этих людях. Отставной куратор – нет, он не из спецслужб. Криминал? Вряд ли, на чистом криминале дело быстро сорвалось бы в штопор. Скорее делец, магнат, финансист, мастер балансировать в серой зоне, делать золото из грязи. Гематр, как и Яффе. Алам перехватил контроль над коллантами – а ведь их больше одного! Два? Три?! – взамен же посулил дельцу сохранение прибылей. Забота о коллантариях – Яффе воспринимает это как обязательство. Он будет вытаскивать Пробуса с Якатлем из наших когтей, спасать, прикрывать со всей гематрийской обязательностью. Официально он ничего не может нам предъявить: по законам империи Пробус – преступник, нарушитель указа. Яффе убежден, что из страха Пробус будет сотрудничать с нами, отрицать свое похищение, клясться в вечной любви к родине, Сенату, Марку Тумидусу лично – тем более его надо спасать, потому что сам он не спасется. Но гарантии, выданные таинственному магнату – не единственная причина, по которой Яффе желает вернуть сукина сына Пробуса. Есть что-то еще, о чем я не знаю, а он не скажет. Куратора колланта легко заменить, астланина – тоже… Другой куратор не впишется в структуру исходного колланта? Исказит эту структуру? Сорвет Яффе далеко идущие планы?!
Думалось легко. Крючки входили в кольца, штырьки в пазы. Размышления о Пробусе не мешали выстраивать цепочку причин и следствий в совершенно другой области, изучать перспективы, чей черед придет в будущем. Спасибо, подумал Крисп. Большое, просто огромное спасибо. Теперь я понимаю, что значит три-четыре процента гематрийской логики. Честное слово, я огорчусь, когда эффект сойдет на нет. Я застрелюсь, не в силах жить клиническим идиотом. Великий Космос! А ведь Яффе не собирался делиться со мной информацией о взаимообмене! Он рассеян, он себя не вполне контролирует. Гематр, он пьян моей чувственностью, дурманом для холодного рассудка, он захмелел и сболтнул лишнего…
– Я передам вашу просьбу, – Крисп улыбнулся самым приятным образом. Получилось, как у гематра, что в данном случае играло Криспу на руку. – Полагаю, вам пойдут навстречу. Заглядывайте, не стесняйтесь, как к себе домой. Я велю дежурному выписать вам пропуск. Если захотите принять еще одну ванну, я буду только рад.

Контрапункт 
из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы» 

Король:
(недоверчиво) 

Два миллиарда подписей?

Лопес:

Клянусь!

Король:

Два миллиарда? Боже всемогущий!

Кардинал-советник:

Скорее, дьявол. Дьявольская гнусь!
В раю перетряси господни кущи,
Не соберешь и тысячи святых,
А тут мильярды! Грешники, скоты…
Помянешь беса, глянешь – вот и он,
И имя, как известно, легион!

Лопес:

Святой отец, петиция в защиту
Поэта была выложена в вирт.
Сказал бы я, что с Ойкуменой флирт
Дал результаты. Кстати…

Кардинал-советник:

Трепещите!
Флирт с Ойкуменой? Бог вас не простит!

Лопес:

Да я-то что? Поэта бы спасти…

Король:

А что маркиз?

Лопес:

Кричит, что подписантов
Развесит на фонарных он столбах,
А коль столбов не хватит – знать, судьба
Остаток сволочей заслать десантом
На кладбище и выстроить в гробах
Для устрашенья…

Король:

Всех? Без исключенья?
Болезнь ужасна, но страшней леченье!
Пусть подписант ничтожен, как комар –
Два миллиарда подписей… Кошмар!
На этом фоне мы – зубастый цербер,
На этом фоне мы – сортир в раю…

Кардинал-советник:
(с энтузиазмом) 

Давайте, я их отлучу от церкви!
Давайте, наложу епитимью!

Король:

Допустим, эти горе-легионы,
Источник наших бедствий и тревог,
Всем скопом прилетят к нам в Эскалону
И гаркнут: «Где поэт? Спасай его!»
Да мы оглохнем от такого шума,
Да мы от суеты сойдем с ума,
Да мы…

Кардинал-советник:

Утешить короля спешу я –
Пускай летят! У нас ведь есть тюрьма!

Король:

Вы идиот, хоть человек ученый –
Тюрьма на два мильярда заключенных?

Лопес:
(в сторону) 

Замечу, как большой знаток петиций –
Никто, конечно, к нам не прилетит,
Но пусть его величество боится,
Пускай теряет сон и аппетит.
Когда монарх от страха впал в маразм,
Поэт весомей в два мильярда раз!

Глава третья
Дуэль с невидимкой

I 

– Я вас убью, сеньор Пераль!
Маэстро вздохнул. Список убийц, жаждущих крови скромного эскалонца, только что пополнился Джессикой Штильнер. Высаживаясь из грузового аэротакси, расплачиваясь с водителем, доставая из багажника странный рюкзак, похожий на колесо, и цепляя его себе на спину, сеньорита Штильнер время от времени прерывалась, чтобы метнуть в Диего испепеляющий взгляд и рявкнуть:
– Убью, и не надейтесь!
– И не надеюсь, – Диего поклонился. Всю галантность, какой располагал сын el Monstruo de Naturaleza, он вложил в этот поклон. – Убивайте, я и пальцем не шевельну.
В окнах дома мелькали лица челяди. Бабы ахали, парни выясняли, за что им хвататься в первую очередь: за оружие или за кулебяку с налимьими печенками? По всему выходило, что кулебяка главней.
– Еще бы он шевелил! Мальчишка! Безответственный молокосос! Улететь к черту на рога, никого не предупредить… Мар Дахан с ума сошел от беспокойства!
Маэстро представил Эзру Дахана, сошедшего с ума. Затем представил беспокойство в исполнении старого гематра. Если это правда, подумал он, мне осталось только застрелиться.
– Вы хоть знаете, что вас хотят взять в рабство? Вы точно еще не раб?
– Надеюсь…
– Он надеется! Нет, вы только послушайте: он надеется! Если вы станете рабом, я вам этого никогда не прощу! Убью, честное слово, убью и закопаю, и надпись напишу…
– Какая сцена! – восхитился дон Фернан.
– Идите к черту, – буркнул Диего.
– Настоящая семейная сцена! Я вам завидую, клянусь! Сеньорита Штильнер, убейте и меня! – хохоча, дон Фернан загораживал дорогу Антону Пшедерецкому, рвущемуся в бой, на первый план. – Я тоже безответственный! Боже правый, сеньор Штильнер! Вы поможете вашей сестре с массовым убийством?
Из салона такси выбрался Давид Штильнер. В отличие от возбужденной Джессики, он мерз, кутался в шарф, запахивал меховой воротник куртки. Сейчас никто бы не поверил, что эти двое – близнецы.
– Здравствуйте, господа, – сипло выдохнул молодой человек. – Вы не знаете, почему в местных такси не топят? Я продрог, как цуцик. Голиаф, вылезай! Побегай, что ли? Не хватало еще горло застудить…
Стало ясно, зачем понадобился грузовой отсек: для перевозки лигра. Голиаф степенно вылез наружу, огляделся и издал басовитый рык, намекнув округе, кто в доме хозяин. С горлом у лигра все было в порядке, зато бегать он не желал категорически. Если бы не понукания хозяина, Голиаф с удовольствием растянулся бы в снегу и закемарил еще на часок-другой.
– Борька! – взвыл с крыльца красавец Прохор, дурея от восторга. – Режь корову! Монстра прилетела, монстра ди натуралеза! Монстра голодная!
– Не надо корову! – испугался Давид.
– Надо! Ей-богу, коровы мало…
– Я сухого корма привез! Сейчас выгружу…
– Кто ж такую монстру, – не сдавался Прохор, – всухомятку держит? Изверг вы, барин, изверг и тиран! Борька, зараза, режь по-живому…
Три дня, подумал Диего. Три дня тишины, густо замешанной на нервах. Трое суток вечности, гори она в аду. Маэстро томился вынужденным бездействием, ожидание мелкими зубками выгрызало сердцевину души. После судьбоносного визита к профессору маэстро страдал бессонницей. Едва закрыв глаза, он видел ангела: страж с огненным мечом изгонял их с Карни из рая. Ну какой после этого сон?! А тут еще мар Яффе, вернувшись от помпилианцев живым и невредимым – Диего уже похоронил его в сердце своем, а не похоронил, так отдал в рабство! – не стал делиться с коллантариями итогами визита. «Анализировали, – сообщил алам. В его устах это звучало как издевательство. – Ждите, уже скоро.» Что скоро, чего ждать – добиться от гематра внятного ответа не удалось. «Каленым железом его! – предложил рыжий невропаст. – Под пытками заговорит!» И подбросил дров в печь. «Не заговорит, – возразил мар Фриш. – Вероятность девяносто шесть и пять десятых процента. Прогрейте мотор саней, ему пора ехать…» Действительно, по утрам Яффе заводил мотосани и уезжал к Штильнеру до глубокого вечера. Все сгорали от любопытства, стараясь выведать, о чем без свидетелей беседуют алам с профессором, но и здесь Яффе ограничивался сакраментальным: «Анализируем. Ждите, уже скоро.»
Спасибо рапире – Диего Пераль заполнял дни фехтованием. До изнеможения он упражнялся в атаках и отражениях, изобретая фантастические, немыслимые комбинации. Когда фантазия отказывала, маэстро посвящал часы простейшим действиям, можно сказать, азам, с каждым повторениям увеличивая скорость и чистоту исполнения, до тех пор, пока тело отказывалось служить тирану-разуму. Пшедерецкий внимательно следил за упражнениями Пераля, дал пару дельных советов, но себя в качестве партнера не предлагал. Диего был благодарен чемпиону за чуткость: скрести они клинки, и в разгар схватки из-за спины Пшедерецкого мог выглянуть дон Фернан, хитрая бестия, а в таком случае маэстро за себя не ручался.
Раз десять, если не больше, оставшись с Пералем наедине, дон Фернан – именно дон Фернан, ошибка исключалась! – затевал подозрительные разговоры. Мой дом – ваш дом, живите, сколько хотите, всей честной компанией, даже если меня нет, это ничего не значит, Прошка в курсе… «Вы собираетесь уехать?» – спрашивал Диего. Ему было легче вот так, напрямик, без экивоков. Дон Фернан отмалчивался, улыбался, прятался за Пшедерецкого, а тот переводил разговор на пустяки. Сказать по чести, маэстро раздражали кривые подходцы: от нового маркиза де Кастельбро он ждал гадостей, и не без оснований.
– Я вас убью!
Джессика стояла перед ним: фурия, бритая наголо. Хоть бы шапку надела, простудится! Три дня от Китты до Сеченя, сказал себе Диего. Не знаю, как она успела. Три дня бешеной скачки… Он уже и забыл, что не все меряют парсеки конским галопом.
– Я вас спасу, а потом убью! Пока я с вами, никто не возьмет вас в рабство! Поняли? Ни одна сволочь…
– Каким образом вы намерены меня спасать?
Вопрос получился резким, даже оскорбительным, но Диего было не до церемоний. Обидится? – тем лучше. Если маэстро чего и хотел, так только немедленного возвращения Джессики Штильнер обратно на Китту, в безопасное место. Иметь на своей совести двух покойниц – это слишком. Проще отяготить клячу-совесть одной незаслуженной обидой.
– Станете колоть помпилианцев шпагой? Резать кинжалом?
– Да уж спасу, не волнуйтесь!
Клапан рюкзака Джессики откинулся, словно его толкнули изнутри. Лишь сейчас Диего заметил, что на клапане отсутствуют замки, карабины – все, что могло бы пристегнуть клапан к бортам рюкзака. С тихим ужасом, превратившись в соляной столб, маэстро смотрел, как из недр «колеса» над головой Джессики восстает жуткая гадина, порождение сатаны. Похоже, маэстро тоже не понравился исчадию ада – гадина раздула капюшон и грозно зашипела. Она поднималась и поднималась, пока не возвысилась над своей носительницей на добрый метр. Раскрылась слизистая пасть, сверкнули клыки – вне сомнений, ядовитые. Раздвоенный язык трепетал, пробуя воздух на вкус: все ли штаны уже мокрые?
– Антон Францевич, – Джессика погрозила Пшедерецкому кулаком. – Спрячьте шпагу в ножны! Эй, вы, управдом! Да-да, вы, с чубом! Уберите ружье! Здесь что, приют для умственно отсталых? Дамы и господа, разрешите представить: Юдифь, королевская кобра, гроза помпилианцев. В остальном – милейшая девочка, умница, красавица…
Умница зашипела громче: да, красавица, и что?
– Вот так всегда, – пожаловалась Джессика брату. – Сперва трясутся, потом закармливают до ожирения. Думаешь, чего я Юдифь в серпентарии держу? Тебе хорошо, у тебя млекопитающее. Никто не любит рептилий, одна я… Сеньор Пераль, мы теперь будем вас сопровождать. Я с Додиком, и Юдифь с Голиафом. Вы рады?
– Д-да…
Губы тряслись. Зубы стучали. Пальцы тянулись к рукояти рапиры. И вдруг все прошло, и страх, детский страх перед кошмаром из сна, и жажда крови, естественная при встрече со змеем, воплощением нечистого. Обвив Джессику быстрыми кольцами, кобра выскользнула из рюкзака на землю, прямо в снег, и на Диего Пераля снизошло ледяное спокойствие.
– Не замерзнет? – спросил он. – Зима на дворе…
– Чешуя с биоподогревом, – отмахнулась Джессика. – Юдифь модификантка, все продумано… Юдифь, отстань от сеньора Пераля! Отстань, говорю, он тебя еще не любит…
Подняв узкую голову на уровень колена маэстро, Юдифь замерла. Казалось, змея к чему-то прислушивается. От отца Диего знал, что змеи глухи в человеческом понимании, хотя очень чувствительны к вибрациям и изменению температуры. Он бы не удивился, окажись у этой  кобры музыкальный слух оперного певца, но вовремя заметил, что Юдифь покачивается в такт биению сердца самого маэстро. Что ты читаешь, беззвучно спросил Диего. Что читаешь в моем сердце? И вдруг увидел глазами памяти: пять Эрлий в доспехах окружают варвара с рапирой, готовясь взять дурака в рабы. Вот-вот, прошипела Юдифь. Ладно уж, прикроем…
И нутряным ревом откликнулся Голиаф: прикроем, чего там!
– Вы слишком добры ко мне, – сказал маэстро.
Джессика Штильнер хотела возразить, но поняла, что Диего говорит не с ней, и промолчала.

II 

Его место оказалось занято.
Луна, бесстыжая девка, купалась в снегу. Распарившись в небесной бане, круглолицая молодка вертелась, ворочалась, разбрызгивая синие искры, ухала далеким криком совы. Ветер блудливо щупал луну зябкими пальцами. Синее, белое, тени…
Высверк шпаги.
Диего отступил к коновязи. Ему не спалось: лег к полуночи, и вот, третий раз подряд – ангел, изгнание из рая. Едва смежишь веки, ангел тут как тут: грозит мечом, гонит взашей – из кущей в каменистую пустошь. Карни плачет, идти не хочет, маэстро кидается с ангелом врукопашную: бежит, опаздывает, падает, вскакивает в мятых простынях… Прощай, сон! Вчера, махнув рукой на стыд, вечный спутник блуда, притащил в кровать податливую солдатку – не ради утоления похоти, но для телесного утомления, шанса заснуть по-человечески. Сегодня солдатка отказалась наотрез. «Кричишь ты, блажной! Домовой тебя мучит…» Домовой, кивнул Диего. Строгий райский домовой. «Побаловались, мил дружок, и айда я к себе, в людскую. У меня и топчанчик есть, за занавесочкой…» Приняв бессонницу как данность, Пераль сидел на кровати, вспоминал минувший день. Не считая кобры, день пролетел бездарно: и вспомнить нечего. Мар Фриш связался с Яффе, доложил о явлении близнецов Штильнеров с их зоопарком. Диего отметил, что сеньор коллантарий стал разговаривать с сеньором полковником, как младший офицер со старшим. Словно приоткрылось махонькое окошко в тайне за семью печатями – биографии Гиля Фриша… К близнецам Яффе отнесся с равнодушным одобрением: чувствовалось, что мысли отставного учителя математики заняты совсем другим. Он сразу передал коммуникатор Штильнеру-старшему, и профессор ахал, охал, квохтал наседкой над цыплятами. Всплескивал руками: «Ой, дуся, ты бы хоть предупредила! Ой, вася, ты бы хоть сказал заранее…» Почему Штильнер зовет своих детей васей и дусей, да еще, судя по интонациям, с маленькой буквы, маэстро не знал. Должно быть, личное, семейное. По окончании разговора чубатый Прохор бурно занялся расселением новых гостей: зверинец в хлев не загонишь, а подыскать комнату, где без помех разместился бы гигант-лигр – задача из ядреных! Кобра – чепуха, под лежанку заползла, и спи на здоровье, шланг с ядом… По счастью, цыгане съехали позавчера, и мужчин-коллантариев отправили во флигель. Дворня привыкала к «хычнику» и «аспиду», детвора каталась на Голиафе верхом, кто-то дернул Юдифь за хвост и был ударен головой в живот, отчего не сразу проблевался…
Дурдом, вздохнул Диего. Он уже знал, что такое дурдом – в Ойкумене так называли госпиталь для душевнобольных, вроде того, что в Эскалоне носил имя святой Бенвениды Сонтийской. Маэстро надеялся, что в усадьбу вернется мар Яффе – желательно, с новостями, с приказом действовать, как угодно, где угодно, лишь бы не просиживать задницу в ожидании чуда Господня! – он надеялся, время шло, Яффе не вернулся, вот и полночь, солдатик, валяй к ангелу, крылатый заждался.
Вот и за́полночь, а место занято.
Шанс утомить себя не солдаткой, так рапирой, был нагло украден. Там, где посвящал часы фехтованию Диего Пераль, нынче упражнялся дон Фернан. Ну, конечно же, дон Фернан – его тактический рисунок боя неуловимо отличался от тактики Пшедерецкого: больше соли с перцем, больше огня, страстной мятущейся Эскалоны, меньше скидок на нейтрализатор. Диего понятия не имел, какого черта, да еще ночью, дон Фернан взялся за шпагу. Маэстро лишь принял к сведенью, что в ухватках маркиза де Кастельбро видны явные несуразности. Как соринка попала в глаз – раздражает, гонит слезу, мешает беспристрастно оценить качество атак и защит. Пожав плечами, Диего глянул в сторону дома – и увидел на крыльце Джессику.
Обвитая коброй-компаньонкой, чьи кольца прятались под шубой из седого бобра, Джессика с пристальным вниманием эксперта следила за доном Фернаном. Юдифь, в отличие от хозяйки, фехтованием не интересовалась: уложив голову на косматый воротник, кобра дрыхла без зазрения совести. То еще чудовище, подумал маэстро, адресуя эпитет обеим сразу: дочери профессора Штильнера и змее-модификантке. Увидь я такое год назад, все бы молитвы вспомнил, от корки до корки! За мной надзирает, спасительница: я на двор, и она, в смысле, они на двор. Нет ли помпилианцев, не берут ли в рабство? А тут нате-здрасте, дон Фернан…
Джессика шевельнула рукой, повторяя движение маркиза.
Наметанный взгляд девушки уловил различие между доном Фернаном и Антоном Пшедерецким. Будучи не в курсе истории с мальчиком-калекой, Джессика не могла найти, выстроить, даже вычислить причину отклонений от привычного чемпионского стиля. Но факт оставался фактом, ложась в копилку гематрийского разума, способного рассчитать весь бой по исходной стойке. Девушка изучала хозяина дома, а Диего – Джессику, ее легкие, схематичные, эскизные жесты, итоги наблюдений, иллюстрации к выводам. Маэстро видел то, чего не заметил в доне Фернане. Никаких повторений, отработок, пауз; эффектность – долой, только эффективность, убийственная простота и целеустремленность. Руки Джессики двигались все быстрее, демонстрируя растущую нервозность. Финт, читал Диего, как скрипач читает музыку в закорючках нотного стана; финт, укол в терцию, реприза, выход из меры…
Дон Фернан бился на дуэли.
Спортивный поединок. Дуэль. Резня в воротах осажденного города. Нужно ли иметь диплом маэстро, чтобы с первого взгляда различать эти ситуации? Диего клял себя последними словами. Девчонка обошла его на кривой! Засекла дуэль там, где Пераль – болван, слепой на оба глаза! – поглощенный собственными заботами, не увидел ничего, кроме поздних упражнений! Так она, небось, вычислит тень Пшедерецкого в сознании маркиза, возьмет и вычислит… Святой Господь! Пшедерецкий! Диего впился взглядом в дона Фернана, пляшущего на снегу. Он боялся и надеялся – тысяча чертей! Надеялся и боялся!.. – что обнаружит в бесплотном противнике, с которым дрался маркиз, самого себя. Поединок в университетском спортзале, случайная гибель Карни… Господи, спаси и помилуй! Рисунок боя позволял без лишних сложностей восстановить ответные действия второго дуэлянта, стиль, манеру…
Антон Пшедерецкий!
Маркиз де Кастельбро дуэлировал со своей второй сеченской ипостасью. Бой шел не на жизнь, а на смерть. Две личности, живущие в одном теле, разделила кровная вражда, противоречие, не имеющее разрешения.
Секунданты, вздрогнул маэстро.
Я и Джессика Штильнер – секунданты.
…и вдруг все кончилось. Диего решил, что сошел с ума – так ясно он различил звон брошенной шпаги. Дон Фернан опустил клинок: маркиз по-прежнему был вооружен. Оставалось предположить, что шпагу бросил невидимка-Пшедерецкий: дурдом, госпиталь святой Бенвениды! Он сдался, понял маэстро. Чемпион признал поражение. Я не знаю, почему, не знаю, из-за чего они дрались, но на моих глазах Антон Пшедерецкий уступил победу маркизу де Кастельбро. Позволил себя убить? Нимало не интересуясь смятением чувств сеньора Пераля, дон Фернан всматривался в темноту – так, словно смотрел во мрак собственной души, рассеченной надвое, так, словно готовился к решающему выпаду.
Минута, другая.
Третья.
Когда маркиз отсалютовал противнику, Диего выдохнул с облегчением. У него имелись счеты с доном Фернаном, но Пшедерецкому он зла не желал. И понятия не имел, что случится, убей одна ипостась другую. В салюте читалась благодарность: за что? За дуэль? За сдачу каких-то жизненно важных позиций, известных лишь этим двоим?!
Спиной к Диего, которого, вне сомнений, заметил, дон Фернан быстрым шагом прошел к крыльцу. Он еле держался на ногах, но темпа не сбавлял.
– Доброй ночи, сеньорита!
– И вам доброй ночи, – хрипло откликнулась Джессика. Голос девушки сел, как после долгой пробежки. – Тренируетесь?
– В определенной степени. Вы не уделите мне пять минут вашего драгоценного времени? Я знаю, что прошу о невозможном. Благовоспитанные сеньориты, – мало-помалу дон Фернан возвращался к прежней манерности, – по ночам спят, а не беседуют с кавалерами. С другой стороны, разве дворянин посмеет нанести урон чести дамы? С вашей бдительной дуэньей можно не бояться мужской дерзости. И все же я умоляю…
– Хорошо.
– Прошу вас, следуйте за мной.
– Да, конечно.
Джессика нервничала: дон Фернан был ей чужд, и гематрийка судорожно пыталась вычислить причины изменений, наблюдаемых в Антоне Пшедерецком.
– В моем кабинете найдется бутылочка славного винца.
– Я не пью.
– Зато я пью. Клянусь, я продал бы душу за добрый стаканчик…
Отец, мысленно воззвал Диего. Дон Луис, мне так не хватает вашего таланта! Вот сейчас шагнуть в круг, очерченный луной, и вскричать: «Коварная! Так ты всю жизнь лгала мне? Где мой клинок? Лишь шпага нас рассудит…» Интересно, хватит ли дона Фернана на вторую дуэль?
Весь остаток ночи маэстро спал, как младенец.

III 

Утро затеяло целую баталию.
Скрестились тысячи клинков: морозных, с золотой гравировкой. Градом сыпались искры, отряды солнечных зайчиков штурмовали дом. Манили наружу: сидите, люди? Сидите сиднем, да? Для кого мы стараемся? Небеса надраены до бирюзового блеска, снег пушист – загляденье! Воздух, воздух-то какой! Аж звенит, кукиш за сто верст видать. Где вы, люди-человеки?!
Кто вы, что вы?!
Люди-человеки мрачно косились на заоконное великолепие. Воротили носы, хмурились, будто тучи, изгнанные за небокрай. Завтракали молча: всё обговорено, обмусолено по сто раз. Хандра висела под потолком, давила на плечи. Даже столовые приборы звякали с глухим унынием. К завтраку выбрались не все: дрых рыжий невропаст, спали близнецы, хозяин имения тоже отсутствовал. Ясное дело, согласился Диего. Дуэль с самим собой – не шутка. Надо раны залечить…
В дверь постучали.
– Да! – гаркнул Джитуку.
И сам смутился: с чего это, мол, я?
– Извиняюсь, господа хорошие, – в дверях возник Прохор, и в зале воцарилось чувство трагического deja vu. – Там это… Врачи прилетели.
В руках Прохор сжимал двустволку со взведенными курками. На лице управляющего читалась решимость: мы теперь ученые, нас врасплох не застанешь!
– Проклятье!
На крыльцо вывалили гурьбой. Толкались, лезли в первый ряд. Диего шагнул правее, стараясь не перекрыть управляющему сектор обстрела. Во дворе – на том же месте, мать его, что и в прошлый раз! – стоял медицинский аэромоб: белый с красной полосой. Дверь со стороны пилота поднялась, из машины выбрался человек в черной форме. Пуговицы и знаки различия сияли золотом; ремень туго затянут, на ткани мундира – ни морщинки.
Капитан, оценил маэстро. Помпилианец. Есть люди, родившиеся в сорочке; есть люди, родившиеся в мундире. Вот сейчас раздастся команда, и «скорая помощь» извергнет наружу взвод солдат с лучевиками наперевес. Ваши действия, сеньор мастер-сержант? Болван, ответил мастер-сержант Пераль. Сортиры тебе чистить, штафирке! У капитана нет оружия. Руки он держит на виду, чтобы кретин Прохор сдуру не пальнул. Солдаты? Вон, гляди: из моба крупный ягуар выпрыгнул. Где у него лучевик, под хвостом? Черт забирай эту вашу Ойкумену сверху донизу! Таскают зверей куда ни попадя…
Ягуар брезгливо потрогал лапой снег, фыркнул – и, подняв лобастую голову, уставился на Диего. Я ему не нравлюсь, понял маэстро. Ну ни капельки не нравлюсь. Даже как еда. В подтверждение этой догадки хищник глухо заворчал. Офицер нахмурился, но объявить любимцу выговор не успел: на крыльце вдруг сделалось тесно. Диего-то ладно, а бедняга Джитуку улетел в ближайший сугроб. Сектор обстрела Прохору перекрыли наглухо; впрочем, теперь это уже не имело значения, потому что сектор перекрыл Голиаф.
У лигров шерсть короткая, объяснил вчера Давид. Не для сеченских морозов. Простудится, расчихается, лечи его потом… По этой причине Давид привез в багаже теплую шерстяную фуфайку с начесом, связанную неведомой бабушкой специально для телохранителя. Расцветкой фуфайка вышла на славу. Громила-лигр смотрелся в ней истинным монстром, плодом мезальянса попугая и мамонта.
Двумя утесами вздыбились могучие лопатки. Голиаф хлестнул себя хвостом по бокам и что-то спросил феноменальным басом. В доме жалобно задребезжали стекла. Ягуар подался назад, но устыдился и, припав к земле, откликнулся драматическим баритоном. Ля-бемоль большой октавы ему не далась, сорвавшись в утробный хрип. Ответ не заставил себя ждать. У ног Диего прозвучал томный шелест, и рядом с лигром на высоту человеческого роста вознеслось гибкое змеиное тело. Юдифь покачивалась из стороны в сторону, развернув широченный капюшон. Выбирала цель: человек или зверь?
– Голиаф, спокойно!
– Гр-р-р?
– Спокойно, я сказал!
– Р-р-ры-ы…
– Извините, это я вас толкнул, – корча зверские рожи в адрес Голиафа, жаждущего хорошей драки, Давид помогал вудуну подняться на ноги. – Он так ломанулся, не угонишься…
– Кто вы такой? – гаркнул Прохор.
– Гр-ра-а?!
– Разрешите представиться, – левый глаз капитана подозрительно блеснул. Казалось, тонкая оптика навелась на резкость. – Манипулярий Тумидус, имперская служба безопасности. Я привез ваших…
– Кого вы еще привезли?
– Кого бы ни привез, надеюсь, их вы примете с бо́льшим дружелюбием.
На губах манипулярия играла кривая усмешка. За всё время звериной ссоры он и бровью не повел, словно на него каждый день наводят ружья и выпускают лигров с кобрами. Тертый калач, подумал Диего. Тертый, безмолвно согласился помпилианец. Он смотрел на кого угодно, только не на Пераля. Чистая, незамутненная, бритвенно острая ненависть – маэстро нутром чуял, какая тонкая грань отделяет манипулярия Тумидуса от того, чтобы вцепиться в глотку Диего Пералю.
За что, недоумевал маэстро. Что я ему сделал?
– Друзья мои! Как я рад вас видеть!
Из грузового отсека – премьер-тенор с коронной арией! – объявился Спурий Децим Пробус, живой и невредимый. За ним, как на привязи, следовал Якатль: шорты, безрукавка, голова яйцом, улыбка до ушей.
– Конфликт исчерпан! Я снова с вами благодаря господину Тумидусу! Если бы не его ум, честь, совесть и высочайший профессионализм…
– С вами хорошо обращались?
– Вас били?
– Пытали?!
– Допрашивали?!
– Помилуйте, дорогуша! Вы оскорбляете мою прекрасную родину! Помпилианец помпилианцу – друг, товарищ и брат! Я вас прощаю, вы не со зла, вы тревожились…
– Но ведь вас похитили!
– Чистое недоразумение! Уверяю вас! У Великой Помпилии больше нет претензий к вашему покорному слуге! И вот я снова с вами!..
– Якатль! Это ты его нашел?
– Я!
– Как?!
– Я побежал.
– Куда?
– Следом.
– Ну, ты даешь!..
Тумидус молча наблюдал за бурной встречей. Цепкий взгляд манипулярия фиксировал одного коллантария за другим, за исключением Диего. Маэстро не мог избавиться от впечатления, что в коллантариях Тумидус видит его и только его – Диего Пераля. Ягуар вылизывался, демонстративно презирая всех и каждого, затем встряхнулся и намекнул Голиафу: мр-рау? Кошки двинулись по кругу, держа четко выверенную дистанцию: у хозяев свои дела, а мы на службе, ничего личного…
Давай знакомиться?
Юдифь свернула капюшон. В позе кобры читалось королевское высокомерие: теплокровные, что с них взять?
– Душевно благодарен за доставку, господин Тумидус!
– Честь имею, – кивнул манипулярий. – Катилина, ко мне!
Миг, и аэромоб ушел вертикально вверх, на лету закрывая дверь.
– Зачем? – спросил Диего, не рассчитывая на ответ. – Зачем прилетал этот капитан? У них что, водители закончились?
– Ради вас, – откликнулся Гиль Фриш. Он стоял за левым плечом Диего. – Хотел составить собственное впечатление.
– Ради меня? Вы шутите?
– Шучу. Гематры, как известно, раса шутников.
Крыльцо опустело: спектакль закончился.

– У меня к вам серьезный разговор, – сказала Джессика Штильнер.
Она стояла за правым плечом маэстро.

IV 

– Входите.
– Извините, – Диего отступил на шаг. – Я не могу.
– Входите же!
– Достойный сеньор не должен входить в спальню незамужней сеньориты. Даже в присутствии…
Маэстро вспомнил замечание дона Фернана о дуэнье. Кобра уже вползла в комнату, выделенную хозяйке добрым ангелом Прохором, и свернулась в клубок у окна, рядом с радиатором батареи.
– Даже в присутствии дуэньи. Такой поступок может скомпрометировать…
– Что?!
– Урон чести сеньориты…
– Урон чести? Экскурсия в спальню, и прямо-таки урон? А когда вы гоняли меня в зале, как последнюю шлюху – это был не урон? Когда я пыхтела, потела…
– Ерунда! – возмутился маэстро.
– …корячилась…
– Вы забываетесь, сеньорита!
– …а вы орали на меня благим матом…
– Я не орал! Я объяснял…
– Орали! Самым вульгарным образом! Это не урон, да?!
– Как вам не стыдно! Сравнили палец с… э-э… Фехтовальную залу со спальней! Как к этому отнесется ваш благородный отец? Ваш дед?! Да я из дуэлей не выберусь…
Джессика ласково погладила его по щеке:
– Вам уже говорили, что вы идиот? Неужели я первая? Входите, рыцарь, или я втолкну вас силой!
Позже, вспоминая выражение лица Джессики Штильнер, мимолетность ее прикосновения, анализируя ситуацию с беспощадностью скорее гематра, чем эскалонца, Диего признался себе, что понял больше, чем хотелось бы. Все закончилось в этот хрупкий миг, все, что едва успело начаться. Дружба, защита, благодарность, любовь, лишенная страсти, желания обладать и отдаваться, светлая печаль по несбывшемуся, соболезнования, поддержка – целый ворох чувств в одном-единственном взмахе руки. И еще – прощание. Прощание с тем Диего, который мог бы быть; приветствие тому, который есть, и спасибо за это.
«Хватит! – велел из космической дали Луис Пераль, тиран и диктатор, когда речь заходила о постановке спектакля. – Сцена никуда не годится! Вымарываем ее, и играем дальше…»
– Сдаюсь, – кивнул маэстро. – Я бился до конца, я повержен.
В спальне царил, говоря по-солдатски, бардак. Полный и окончательный, бардак скалился пастью раскрытого чемодана, шевелил бретельками нижнего белья, благоухал колбасой надкусанного бутерброда, высился грудой свитеров. Постель была не застелена, одеяло сползло на пол, и в смятых простынях, бесстыже обнажена до половины, лежала она.
Шпага.
– Подарок, – объяснила Джессика.
В голосе девушки трепетало смущение. Погром не смущал дочь профессора Штильнера ни в малейшей степени, бюстгальтер на спинке стула считался в порядке вещей, зато шпага в постели тревожила девичью скромность.
– Он подарил мне эту шпагу. Сказал: я хочу, чтобы она была у вас. Сказал: я подарил бы ее сеньору Пералю, но он не возьмет. Решит, что это намек, или того хуже, оскорбление. Я спорила, настаивала, но он… Вы правда ее не возьмете?
Медля с ответом, Диего прошел к кровати. Чем больше смущалась Джессика, тем хладнокровней делался маэстро. О, хладнокровием он сейчас мог поспорить с дремлющей Юдифью! Шпага потянулась к маэстро, с бесстыдством полковой девки легла в руки. Гибкий клинок без труда согнулся бы в кольцо – так оружейники Бравильянки, записные хвастуны, выставляли свой смертоносный товар на продажу. Длинный – три четверти канны , в мерах Ойкумены, пожалуй, один метр – он был на удивление легким. Глубокие долы, острые высокие ребра, пробитые множеством отверстий – на просвет шпага выглядела чуть ли не прозрачной. Защитные кольца и дуги эфеса сияли мастерским золочением. Впервые Диего Пераль, вечно стесненный в средствах, видел бриллиантовую огранку эфеса – мельчайшие бусины из стали, напаянные по рукояти, были отполированы до умопомрачительного блеска.
У крестовины разевал клюв охотничий сокол. Грозился сорваться в полет, просвистеть сквозь лабиринт изысканной гарды, цапнуть пальцы хозяина.
– Ортуно де Менчака…
– Что?
– Клеймо семьи Менчака. Их сокол, как правило, сидит с закрытым клювом. Только сеньор Ортуно нарушал традицию…
– Это дорогое оружие?
– Этой шпаге нет цены.
Диего вспомнил, что говорит с внучкой банкира, и уточнил:
– Сеньор Ортуно не работает для случайных клиентов. Вернее, не работал. Он умер больше четверти века тому назад. Дело даже не в имени мастера. Это шпага…
Да, согласилась память. Помнишь? Финал юбилейной постановки «Колесниц судьбы». Скоро ты познакомишься с Карни, и жизнь пойдет под откос: воистину колесницы судьбы. Актеры на авансцене, зал вскипает девятым валом. Овации, крики «Браво! Виват!..» Баритон Короля: «Досмотрим же спектакль до конца!» Из кресла встает маркиз де Кастельбро, шагает к барьеру, обтянутому пурпурной тканью, сдвигает ладони – раз, другой, третий. «Маэстро,» – произносит маркиз в мертвой тишине. На боку гранда Эскалоны – шпага. Бриллиантовая огранка эфеса, золочение гарды. Во тьме ножен, вцепившись когтями в сталь, дремлет охотничий сокол – клеймо великого нарушителя традиций Ортуно де Менчака.
– Это шпага покойного маркиза де Кастельбро. После смерти маркиза она перешла к его сыну, наследнику титула.
– А наследник подарил ее Антону Пшедерецкому?
Я в тупике, понял Диего. Рассказать Джессике о двух ипостасях одного человека? Чужая тайна, я не имею права. Проклятье, я не умею врать! Попадусь, проговорюсь…
– Наверное, – уклончиво ответил маэстро.
– Продал, – с уверенностью заявила Джессика. К счастью Диего, она сломя голову кинулась выстраивать разумную версию, свято веря своему жизненному опыту. – Вероятность шестьдесят семь и три десятых процента. Наследники бедней церковной мыши. Я знаю, мне дедушка говорил. Про мышь я ему подсказала, я в книжке читала. У вас как мыши, в Эскалоне? По церквям?
– Бедные.
– Вот-вот! Дедушке понравилось, он любит, когда художественно… Наследнички! Титулов куча, гонору хоть отбавляй, а в кармане ветер свищет…
Диего кивнул. Шея заржавела, но он справился.
– Значит, шпага де Кастельбро? Ну да, конечно, вы ее не взяли бы… Фамильные счеты? Маркиз и ваш отец? Я в курсе, что «Колесницы судьбы» автобиографичны. Как я вам завидую! Дуэли, ссоры, вражда семей…
Палки, мысленно добавил Диего. Запретная любовь. Облава. Побег на рывок. Могила на Хиззаце. Призрак в космосе. Не надо, девочка, не завидуй.
– Даже у Пшедерецкого? Не взяли бы, да?
– Нет.
Взял бы, молча добавил маэстро. Теперь взял бы.
– Хотите, – Джессика присела на край кровати, глядя на него снизу вверх, – я отдам шпагу вам? Вот прямо сейчас возьму и отдам?
– Нет.
– А если я скажу, что мне нисколечко не жалко?
– Нет, не возьму.
– Тогда объясните: зачем он подарил ее мне?
– Не знаю.
Знаю, дитя, вздохнул Диего. Твой прилет в роли спасительницы – он потряс дона Фернана много больше, чем Пшедерецкого. Ты не различаешь их, гранда Эскалоны и чемпиона Ойкумены, но ты произвела впечатление на обоих. Уверен, дон Фернан никогда не дрался этой шпагой. В лучшем случае, обнажал клинок, запершись в покоях, любовался полированной сталью и думал, как он ненавидит своего отца. В тебе, дитя, он увидел подобие себя самого, единого в двух лицах. Страсти варвара и логика гематрийки – вы похожи, но тебе ни к чему знать об этом. Твои противоположности уживаются в общежитии рассудка, они даже сотрудничают, помогают друг другу, а значит, это дарит надежду дону Фернану и Антону Пшедерецкому на разрешение их персонального конфликта. Ты – надежда, Джессика Штильнер, и шпага теперь твоя, потому что он захочет вернуться к тебе и шпаге.
– Он улетел? – напрямик спросил Диего.
– Да. Он был какой-то странный. Мне казалось, что я не узнаю́ его. Называл меня сеньоритой, заявил, что восхищается моей самоотверженностью… Вам известно, что он ненавидит своего отца? То есть раньше ненавидел. Зачем он признался в этом? Ему надо к психиатру…
Диего пожал плечами.
– Сказал, что все меняется, – Джессика чуть не плакала. – А я сказала, что была влюблена в него. По-детски, в четырнадцать лет. Он стоял на верхней ступеньке пьедестала почета, весь в белом, с кубком в руках. Я сидела в персональной ложе, рядом с дедом, и рыдала от любви. Дура, правда? Хотела познакомиться, но стеснялась. А он сказал, что я не дура. Что надо было познакомиться. И попросил об одолжении: вот…
– Что это?
– Кристалл с записью. Это вам от него.
– Как читать запись?
– Вставьте в уником. Нет, не сюда. Давайте, я все сделаю…
Тридцать секунд, и в голосфере ударил пушечный залп.

V 

Пороховой дым стелется по холмам. Воняет гарью, лошадиным навозом, мужским по́том. Запись не передает запахов, но для того, кто двенадцать лет тянул солдатскую лямку, эта вонь – старый приятель, извечный спутник войны. В седых облаках мелькают синие мундиры. Смочив банники в баклагах с разбавленным уксусом, артиллеристы спешат к орудиям.
– Батарея, шаржируй! По команде без картуза заряжай!
Вдали, на линии огня – стены монастыря Сан-Хозе. Они похожи на крепостные, с зубцами и бойницами, но за долгое время небрежения обветшали, выветрились. Обстрел причинил стенам значительный ущерб. В брешах клубятся тучи пыли, белесые как рыбье брюхо. Когда-то монастырь предназначался для усыпальницы королевской семьи, но Карлос I перенес место своего упокоения в Сонтийскую церковь Святого Выбора. Сейчас в Сан-Хозе умирают монахи, сменив обеты на древние мушкеты, партизаны-герильяс, набежавшие со всей округи, и вооруженная чернь. Ядра и осколки гранат не разбирают, кто святой, кто грешник.
– Бань пушку!
Звучит гитара: чакона ре мажор из «Колесниц судьбы». Откуда на поле битвы гитара, неизвестно. Музыка делается громче, но вскоре затихает, превращается в легкий фон.
– Огонь, – уведомляет бодрый, хорошо поставленный тенорок, – ведется с высот Монте-Бенардон. Они находятся южнее Императорского канала, проложенного в живописных местах параллельно реке Эрраби. Сейчас мы имеем удовольствие видеть, как генерал Лефевр пытается захватить монастырь Сан-Хозе…
Объектив-соглядатай бесстрашно ныряет в пушечный ствол. Двадцатичетырехфунтовая гаубица рявкает, объектив разлетается вдребезги, чтобы воскреснуть над монастырем, в смерче известки и каменной крошки. Край изображения портит кровяное пятно. Кто-то подкручивает настройки, и пятно исчезает.
– Взятие Сан-Хозе – залог тактического успеха. Это позволит генералу взять под контроль мост через Эрраби, завершить блокаду и начать штурм Бравильянки – главного города, можно сказать, столицы провинции. С вами Нгвембе Ронга из «Вихря времен»…
Нет холмов, нет пушек, нет дыма. Город на правом берегу реки: старинная стена высотой до четырех метров усилена земляными укреплениями. Ворота заперты, горожане с галерей сыплют проклятиями, делают неприличные жесты в сторону артиллерийских бригад. Окрестности города пестрят садами, где прячутся солдаты из числа защитников Бравильянки.
– Как мы уже сообщали, два дня назад в Бравильянке был по неосторожности взорван магазин с боеприпасами. Это нимало не остудило пыл осажденных. При малочисленности гарнизона, насчитывающего около девяти тысяч регулярных войск…
Скачут гусары. Куда, зачем – секрет. Зато красиво. Эпизод с гусарами взят из какого-то другого сражения. Река, оседланная дюжиной мостов, слишком широка для маловодной Эрраби. Но динамичная перебивка хороша, спору нет.
– …Бравильянку защищают также сорок тысяч добровольцев и милиционеров-ополченцев. Их ответ на предложение капитуляции: «Война на ножах!» Местная идиома означает, что бравильянцы поклялись стоять насмерть, до последней капли крови. Для любителей экстрим-туризма напоминаю, что персональный силовой кокон «Гримуар» надежно оградит вас…
Пушка крупным планом.
– …у нас в гостях Ка Сомчай, эксперт-реконструктор с Хиззаца. Он любезно согласился прокомментировать…
– Добрый день!
– Скажите, Ка, что это за цифры и буквы?
– Каждая пушка имеет свое имя. Оно выбито в ленте на дульной части орудия. На казенной части мы видим герб Бонаквисты: золотой орел с пучком молний. На левой цапфе – вес орудия, на торельном поясе – дата, место изготовления…
– Спасибо, Ка!
– …и фамилия мастера-пушкаря. На правой цапфе…
– Мы прощаемся с Ка Сомчаем! Благодарим эксперта за увлекательный комментарий! Теперь мы перебираемся в Эскалону, захваченную корпусом маршала Прютона. Как уже сообщалось в предыдущих выпусках «Вихря времен», гражданская администрация Эскалоны распущена. Оружие приказано сдать, общественные собрания под запретом. В городе – голод, прютоновские фуражиры отбирают у эскалонцев последнее…

* * *

– Голод, – повторил Диего. – В Эскалоне голод…
Джессика тронула его за рукав:
– Но ведь вы же здесь!
– Я здесь. Но мой отец в Эскалоне, – маэстро выключил уником. Пальцы дрожали, он дважды промахивался мимо нужного сенсора. – И дон Фернан…
– Кто?
– Извините. Я имел в виду, сеньор Пшедерецкий. Хотя нет, он не в Эскалоне. Он спешит в Бравильянку, там он нужнее. Там его маркизат…
– Пшедерецкий? – Джессика задохнулась от изумления. – Что ему делать в вашей Бравильянке? Он что, рехнулся? Он экстрим-турист?! Нет, тут какая-то ошибка…
– Ошибка, – согласился Диего. – Тут с самого начала ошибка за ошибкой.

VI 

– У меня к вам серьезный разговор, сеньор Пераль.
Диего с трудом подавил желание оглянуться. Он точно знал, что позади никого нет: хоть за правым плечом, хоть за левым. И все равно по спине бежал мерзкий холодок.
– У нас двоих, – поправился гематр. – У нас с профессором Штильнером к вам разговор.
Конечно же, полковник оговорился намеренно. Гадай теперь: зачем Яффе сделал акцент на участии профессора? Спросить напрямик? Нет, не ответит.
– Оденьтесь потеплее. Сани ждут за воротами.
Яффе мог взять напрокат аэромоб, но продолжал разъезжать на мотосанях. Мог привезти профессора в усадьбу Пшедерецкого. Мог что-нибудь сказать коллантариям, изнывающим от бездействия. Он много чего мог бы, но не делал.
Диего послал к черту все гематрийские загадки и, покорней овцы, убрел одеваться. Прохор только его и ждал. К радости управляющего, гость – гип-гип-ура! – согласился сменить шляпу на смушковую папаху: добраться до профессора с отмороженными ушами Пералю не улыбалось. На крыльцо высыпали коллантарии, следом – близнецы со своим зверьем. Казалось, маэстро собрался лететь на другой край Ойкумены. В ответ на вопросительные взгляды Диего развел руками: что, зачем – бог весть. Он боялся, что Джессика с коброй увяжется с ними, но, хвала Господу, этого не произошло. Девушка лишь нахмурилась, словно взвешивая «за» и «против», и вернулась в дом. Похоже, отлет дона Фернана, которого Джессика не опознала в Пшедерецком, занимал все ее мысли.
– Вернемся к вечеру, – счел нужным объявить Яффе.
Точного времени гематр, против обыкновения, не назвал.
…снег, снег, снег. Он скрипел под сапогами, пока Диего шел к саням. Взвихрился облаком серебряной канители, когда сани с места прыгнули вперед. Подобной лихости маэстро не ожидал и едва удержался в седле, обхватив Яффе – позор! – обеими руками. Хихикая, снег кинулся вдогонку: визг под полозьями, метель по бокам саней. От метели глаза уставали быстрей, чем от чтения в сумерках. Как они тут живут, в вечной зиме? Пьют, небось, сутки напролет: для сугреву, разъяснял Прохор, а пуще – с тоски.
Дважды, нарушив зарок, маэстро пытался узнать, что за разговор ему предстоит. Мар Яффе притворялся глухим. Мотор шумит, снег визжит, ветер слова сносит…
К дому профессора они не поехали. Сани замедлили ход, искристая размазня, царившая вокруг, распалась на мозаичные фрагменты. Диего проморгался, фрагменты сложились в цельную картину. Склон, уходивший к скованному льдом водохранилищу, напоминал щеку бородача: так густо он зарос кустарником и чахлыми искривленными деревцами. Сани остановились на самом краю, рискуя свалиться с обрыва. Мар Яффе заглушил мотор. Черные стволы, черная вязь ветвей, черная фигурка одинокого рыбака над прорубью; девственная белизна снега. Только эти два цвета, никаких полутонов. Дальше по берегу, разрушая черно-белую иллюзию, сквозь кружево зарослей виднелся приют летних дачников: беседки с тесаными двускатными крышами, мангалы для жарки мяса, скамейки из крашеных досок.
– Профессор ждет.
В подтверждение сказанного внизу раздалось:
– Осторожней, тут скользко!
Из-за деревьев объявился Штильнер. В сером пальто до пят, изгвазданном жирной слякотью, в вязаной шапочке с драным помпоном, натянутой на уши, профессор больше смахивал на бродягу, чем на светило науки космического масштаба. Руки Штильнер прятал в карманах – похоже, забыл дома перчатки. Следуя за гематром, Диего спустился по едва намеченной тропке. В низине оказалось теплее, чем наверху. Лед у береговой кромки подтаял, стволики кустов набухли влагой. В воздухе царил запах надломленных огурцов: пупырчатых, хрустких. Из-за туч пробился луч солнца, скользнул по озеру, превратив мир в россыпь драгоценностей.
– Весна, – мечтательно бросил Штильнер. Он жмурился, с наслаждением раздувал ноздри. Если бы воздух можно было жевать, профессор уже вовсю пускал бы слюни. – Весна на носу, господа хорошие!
Поздороваться он забыл.
– Меня для этого привезли? – спросил Диего, злой как черт.
– Для чего, голубчик?
– Я ждал важных новостей. Вы заявили, что скоро весна.
– Но разве есть что-то важнее весны?
За такой жуткий, насквозь искусственный наигрыш Луис Пераль выгнал бы актера-бездаря взашей. К сожалению, Пераля-старшего на берегу не наблюдалось, выгонять Штильнера было некому, и профессор принялся развивать тему:
– Весна – это время обновления. Возрождение, новые надежды…
Пафос зашкаливал. Диего скривился, как от оскомины.
– …планы на будущее! Сезон воскрешения!
– Воскрешения? Извольте объясниться!
За спиной скрипнул снег:
– Речь идет о вашей невесте, сеньор Пераль.
– Моей невесте?
– Я имею в виду донью Энкарну де Кастельбро.
Диего обернулся. Гематр стоял за его правым плечом, но маэстро готов был поклясться: Яффе только что переместился туда из-за левого. И сделал это, черт его побери, сознательно, рассчитав подтекст движения до последней крупицы смысла.

VII 

– Вы с ума сошли!
– Тише, голубчик! Успокойтесь!
– Я спокоен! Это вы, с вашими безумными…
– Безумными?!
Голос профессора внезапно обрел силу, а сам Штильнер выпрямился и расправил плечи. Странное дело: сейчас профессор ничуть не выглядел комичным.
– Меня называют безумцем всю мою жизнь, молодой человек! Я привык. А что мы в итоге имеем? Коллант-центры по образцу «Грядущего» – раз!
Профессор начал загибать пальцы:
– Теория волнового переноса генетических свойств расы, блестяще подтвержденная на практике – два! Перспектива контакта с флуктуациями континуума – три! Будьте уверены, у меня найдется и «четыре», и «пять», и «двадцать восемь»! А также найдутся сто миллиардов идиотов вроде вас, неспособных понять и слова из того, что я сказал! Но я все же надеюсь, что вам – лично вам! – этого хватит.
– Хватит для чего?
Запал иссяк. Я – тряпка, подумал маэстро. Грязная тряпка, и меня выкрутила девка-поломойка. Дон Луис, Чудо Природы, вам нравится такое определение фортуны?
– Вы в состоянии угомониться? Выслушать меня?
– Я вас слушаю.
– Замечательно! Только умоляю, не перебивайте!
Диего угрюмо кивнул.
– Начнем с начала. Как вы убедились, ваша невеста некоторым образом жива…
– Будьте вы прокляты! Некоторым образом?!
– Милостивый государь! Вы же обещали!
– Все, молчу…
– Повторяю для слабонервных: ваша невеста жива. Да, она существует исключительно в большом теле, в космосе. Но ее сознание, личность, память – ее душа, если угодно! – живы.
– Душа бессмертна.
– Вот именно, дорогой мой! Бессмертна! Волей случая душа вашей невесты пребывает не в раю или в аду. Ее среда обитания – физическое пространство нашего общего континуума. Она даже обладает рядом свойств телесности. Смею вас заверить, энерговолновая форма существования вполне материальна, хоть и невещественна. Там, – Штильнер воздел указующий перст к небесам, – в составе колланта, вы ничем не отличаетесь от нашей дорогой барышни. Ничем! Кроме единственного, но, увы, существенного момента…
Я дикарь, вздохнул Диего. Дикарь, которому объясняют устройство аэромоба. Нет, хуже – меня пытаются просветить в материях куда более сложных. Механика небесного устройства, где затерялась песчинка – неприкаянная душа Энкарны де Кастельбро… Тело и душа: неужели в космосе, для коллантария, они – единое целое?
– …ваша невеста утратила ключевую способность коллантария: она не в силах самостоятельно вернуться в материальное тело. Воплотиться на планете…
– Ее тело?
– О, я вижу, вы на верном пути!
– Ее тело покоится на кладбище Сум-Мат Тхай.
Язык одеревенел. Каждое слово отзывалось болью в сердце.
– Рапира, – мар Яффе встал рядом со Штильнером. – Ваша рапира.
Ладонь мимо воли легла на эфес. Пальцы сомкнулись на рукояти:
– Рапира?! При чем тут…
– Ваша рапира осталась на берегу Бухты Прощания. Тем не менее, она при вас. Вполне материальная; как сказал бы профессор, вещественная.
– И это вы, голубчик, – перст Штильнера из указующего превратился в обличающий, уставясь в грудь Диего, – вы ее воплотили! Вы не представляли себя без рапиры, и она материализовалась, когда вы вернулись в малое тело! Вы это сделали, понимаете?! Так сделайте еще раз!
Господи, к Тебе взываю, взмолился Диего. Вразуми и наставь раба Своего! Прости, прости этих двоих, ибо не ведают, что творят. Вот оно, искушение, ужаснейшее из всех – надежда. Надежда на воскрешение! Не в конце времен, в день Страшного суда, но здесь и сейчас. Шанс вернуть Карни, вдохнуть в нее жизнь, вызволить призрак из черной преисподней Ойкумены… Кто дерзнет предложить человеку такой подвиг? Кто говорит устами Яффе и Штильнера? Отыди, сатана!
– Вы предлагаете мне заняться некромантией? Мерзким колдовством? Зовете поднимать мертвецов из могил? Наука, колланты, материя-энергия – это все слова. Сути они не меняют. У меня дома за меньшее сжигают на кострах. Черт возьми! Костер? Угроза сгореть заживо меня бы не остановила…
Его слушали, не перебивая. Диего заподозрил, что Яффе заранее просчитал реакцию безмозглого варвара – и теперь ждет лишь нужного момента, чтобы в пух и прах разбить все доводы маэстро тараном гематрийской логики.
Нет, гематр молчал.
– Что же вас останавливает? – удивился Штильнер.
– Наши судьбы – в руках Творца. Если Он позволил Карни умереть – кто я такой, чтобы противиться воле Господней?! Идти против Него? Даже рискни я, человек бессилен изменить решение Всевышнего! Вы заранее обрекаете меня на неудачу…
– Господи! – профессор в отчаянии воздел руки к небу. – Избавь меня от теологических диспутов! Не стану ловить вас на логических проколах, молодой человек… Это мелко, недостойно и вряд ли убедит вас в чем-либо. Как я понял, вам доподлинно известна воля Всевышнего?
– Разумеется, нет! – возмутился Диего. – Пути Господни…
– …неисповедимы, – закончил за него Штильнер. – Так кем же вы себя возомнили, голубчик?! Вы ропщете? Вы смиряетесь? Господь позволил вашей невесте умереть во цвете лет? А в вашу чугунную голову не приходило, что Творец испытывает вас?! Что, если Он избрал вас орудием провидения?! Отказ спасти невинную душу – это ли не плевок в лицо Всевышнего?!
Щеки профессора разрумянились, борода встопорщилась, глаза сверкали. Он наступал на Диего, яростно брызжа слюной. Маэстро пятился, рискуя поскользнуться, упасть на подтаявший лед. В мыслях, чувствах, всем существом своим он уже был подо льдом, в ледяной пучине. Боже, кричал Диего Пераль, каменея от смертного холода. Боже мой! Не ты ли, гневный, кричишь на меня устами этого человека? Не ты ли вразумляешь непутевого раба Своего?! Не об этой ли милости я молил тебя?!
– Вы же…
– Я? Я и не утверждаю, что мне известна Божья воля! Но вы ведь не станете отрицать, что возможно и такое толкование?
– Есть притча на сходную тему, – сухой, бесстрастный голос Яффе являл собой ярчайший контраст эмоциональной вспышке Штильнера. – Некий человек во время наводнения забрался на крышу дома и стал молить Господа о спасении. Вскоре к дому подплыл плот, и люди на нем предложили молящемуся уплыть с ними. «Нет, – ответил человек, – меня спасет Господь.» Вслед за плотом к дому подошла моторная лодка. «Нет, – ответил человек. – Уплывайте, меня спасет Господь.» С небес спустился аэромоб, но человек и в третий раз отказался. Он утонул и, представ перед Богом, спросил Всевышнего: «Почему Ты не спас меня?» Господь ответил: «Я посылал тебе плот, лодку и аэромоб. Но ты пренебрег моей помощью…»
Над берегом повисла тишина.
– Шанс, – пробормотал Диего. Голос сел, маэстро словно учился говорить заново. – За такой шанс я бы сошелся с ангелом в рукопашной. Вы делаете мне царский подарок, а я… У вас есть с собой коммуникатор?
– Есть.
– Вот, смотрите. Это не займет много времени.
Он протянул гематру кристалл, который дала ему Джессика.

* * *

Все возвращалось на круги своя. Проклятый выбор: Карни и Эскалона, Эскалона и Карни. Ставки удвоились, удесятерились: мятеж? Нет, теперь в огне вся страна. Столицу занял оккупационный корпус, маршалы и гранды собирают армию – разбитую, но не уничтоженную. На счету каждый клинок, не лишним будет и ополченец с косой, наскоро переделанной в алебарду. Дон Фернан принял решение, и Антон Пшедерецкий уступил долгу дворянина. А ты, Диего Пераль? Почему ты до сих пор на Сечене?
Чаша весов качнулась и пошла вниз. Эксперты? Экстрим-туристы? В строй экспертов! В ад туристов! Добро пожаловать в реалити-шоу, сеньоры! Как, панталоны еще сухие? Бьют пушки на холмах, герильяс прячутся в садах Бравильянки, монахи готовы подняться в атаку. А на другой, легчайшей чаше весов – девушка в дорожном платье. Одна во тьме космоса, растерянная, всеми брошенная, и в первую очередь – брошенная бесчестным мерзавцем, который растоптал свои клятвы в хлам…
Слово и долг. Любовь и ненависть.
Честь и честь.
Бешеные кони, что рвали Диего на части перед отлетом с Террафимы, показались маэстро игрушечными лошадками на колесиках. Кто это смеется? Неужели ты, Пераль? Нет, это каркают вороны, это хрипит безумие. Это бьется на дуэли с самим собой Фернан де Кастельбро; это сошлись в поединке маэстро Пераль и мастер-сержант Пераль, орудуя рапирами-близнецами – нет! – рапирой покинутой и воскрешенной, одной на двоих.
Кровь, невпопад вспомнил Диего. На рапире осталась кровь Карни. Она порезалась – тогда, на Хиззаце. Профессор говорил, это важно. Когда рапира сломалась, я почувствовал, что Карни умерла во второй раз. Но рапира срослась. Если сломаюсь я, будет ли чему срастаться?..

* * *

– …вы меня слышите?
– Слышу.
– Зачем, зачем вы нам все это показали?!
– Это его родина, – объяснил профессору Яффе. – Сеньор Пераль – солдат.
– И вы намерены воевать?!
Диего молчал.
– Мы готовы, – Яффе коснулся плеча маэстро, – эвакуировать вашего отца. Любая планета, какую он укажет, в его распоряжении. Если он откажется покинуть Террафиму, мы перевезем его в любое нейтральное государство.
– Благодарю, – кивнул Диего. – Но это не отменяет…
– Господи! – возопил профессор Штильнер. – Ну за что, за что из всех упрямых ослов Ойкумены мне достался самый упрямый?! Черт бы вас побрал, с вашей присягой и долгом! Для вас важнее изрубить в капусту дюжину себе подобных, чем спасти жизнь бедной девочке? Валяйте! Убивайте, умирайте! Да если бы кто-нибудь – бог, дьявол! – предложил мне вернуть мою Эмилию…
– Коллантарии, – сказал маэстро.
– Что – коллантарии?! Что?!
– Коллантарии. Они боятся выходить в космос. Как вы намерены их уговорить?
Убрав руку с эфеса, Диего уточнил:
– Как мы  намерены их уговорить?

Контрапункт 
из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы» 

Федерико
(играет на гитаре): 

Скачет всадник
к горам далеким,
Сеньорита
глядит с балкона,
Скачет всадник
назад к балкону,
Сеньорита
спешит навстречу,
Вышли сроки,
остались строки,
Вышло время,
ни день, ни вечер,
Как найти нам,
как обрести покой?
Ах, где найти покой?

Кончита
(пляшет, стучит кастаньетами): 

А любовь
мелькает в небе,
Волну венчает
белым гребнем,
Летает и смеется,
и в руки не дается,
Не взять ее никак!
О Эскалона, красное вино!

Федерико
(играет на гитаре): 

Насмерть всадник
коня загонит,
Сеньорита
подметки стопчет,
Не сойтись им
на этом свете,
Не сойтись им
за краем гроба,
В этом танце –
о, ритм агоний! –
В этом танце –
о, смерти почерк! –
В этом танце
для них покоя нет.
Ах, где найти покой?

Кончита
(пляшет, стучит кастаньетами): 

А любовь
мелькает в небе,
Волну венчает
белым гребнем,
Летает и смеется,
и в руки не дается,
Не взять ее никак!
О Эскалона, красное вино!

Федерико
(играет на гитаре): 

Ночь упала,
текут чернила,
Встало утро,
бела бумага,
День мелькает
пером гусиным,
Пишет время,
Господь читает,
Нет покоя
без встречи с милой,
Нет покоя
без блеска шпаги,
Рай ли, ад ли,
нигде покоя нет.
Ах, где найти покой?

Кончита
(пляшет, стучит кастаньетами): 

А любовь
мелькает в небе,
Волну венчает
белым гребнем,
Летает и смеется,
и в руки не дается,
Не взять ее никак!
О Эскалона, красное вино!

Часть 2
Сечень-Террафима– Хиззац

Глава четвертая
Я бы отказался от этой авантюры…

I 

Рыжий невропаст не выдержал первым:
– Где она, черт возьми?
…мар Яффе, гематр из гематров, все рассчитал идеально. Уговоры предоставьте мне, сказал он Диего, и маэстро кивнул в ответ. А Яффе не стал никого уговаривать. Он лишь сухо озвучил предложение: участие колланта в эксперименте по воплощению Энкарны де Кастельбро в белковом теле. Такая формулировка низводила чудо с небес на землю, превращала в банальность, в заурядный опыт с участием добровольцев. Если эксперимент завершится успехом, продолжил Яффе, скучный как зачерствевший бублик, призрак девушки перестанет терроризировать коллант. Вы сможете продолжить полеты в большом теле – разумеется, под патронатом Бюро. Участие в эксперименте будет оплачено достойным образом из специального фонда «Каф-Малаха». Полный пансион, стандартный гонорар за каждый вылет, премиальные в случае благополучного исхода.
– Какова вероятность успеха? – вскинулась Анджали.
Яффе не ответил.
Вопрос повис в воздухе, но Диего уже видел: коллантарии согласятся. Не зря сеньор полковник мариновал их ожиданием и томил бездействием, словно мясо в духовке – день за днем, прекрасно зная, что делает. Коллант был готов к употреблению.
– А фаги? Вдруг стая налетит?!
– Вам обеспечат прикрытие.
Я все сказал, прозвучало вторым планом. Все, что вам следует знать. Дальнейшие расспросы – пустая трата времени.
– Но как?! Как вы намерены это сделать?!
– Я? Нет, воплощать донью Энкарну буду не я, а сеньор Пераль. С вашей, естественно, помощью. Профессор Штильнер расскажет, что от вас требуется. Прошу слушать внимательно и не перебивать. Приступайте, господин профессор.
Штильнер был лаконичен, как никогда, уложившись в пять минут. Условие первое: ни в коем случае не говорить донье Энкарне, что она погибла на Хиззаце. Запрещено! Да, категорически. Это серьезно осложнит запланированное воскрешение, поставит его под угрозу, если вообще не выведет за рамки возможного. Условие второе: заранее разработать вменяемую легенду на случай вопросов доньи Энкарны о происходящем. Память бедной девушки фрагментарна, она наверняка станет интересоваться, почему мы носимся по космосу туда-сюда. Кто «мы»? Хорошо, вы носитесь, а я сижу в кресле на круглой заднице. Довольны? Устроит любая легенда, если она успокоит донью Энкарну. Спокойствие воскрешаемой – залог нашей общей победы. Вы не против, если я назову победу нашей и общей? Да, я верю в победу. Спасибо за внимание.
Ночью во всех окнах горел свет: коллант маялся бессонницей.
Стартовали на рассвете.
Огненные змеи – кубло изголодавшихся гадюк! – с шипением вгрызлись в человеческую плоть. Люди вспыхнули живыми кострами, превратились в существа из чистого пламени, и небеса разверзлись. Диего оглянулся. Мокрая, словно щенок, угодивший в лужу, тропа убегала вверх по склону холма, петляла и исчезала в голом, безлистном по зиме осиннике. Судя по пейзажу, этой тропой коллант только что спустился с холма, хотя Диего ясно помнил, что они не спускались, а взлетали. Прямо по курсу, в низинке, снег был рыхлым и ноздреватым. Дышали паром темные проталины, кое-где пробивалась молодая травка, радуя глаз нежной зеленью. Пахло весной – явственней, чем над замерзшим прудом, где они встречались с профессором.
Не знай маэстро, что коллант вышел в большое тело – решил бы, что они все еще на Сечене. Бывает ли в космосе смена времен года? Нет, ответил Диего сам себе, и сам себе возразил: «А под шелухой ?»
Какая разница? Он здесь не за этим.
Под копытами лошадей чавкала жирная грязь. Коллантарии с настороженностью оглядывались по сторонам. Все хранили молчание, чутко ловя любой посторонний звук, но вокруг царило спокойствие. Дорога, ведущая по дну лощины, чахлые стволики бересклета, очертания гор на горизонте, закутанных в кисею тумана…
Лишь Якатль был воплощением беззаботности. Как игривый пес, дорвавшийся до вожделенной прогулки, дикарь убегал вперед, отставал, обшаривая окрестности, с наслаждением шлепал по грязи босыми ступнями. Замирал на четвереньках над робким подснежником, блаженно жмурился, втягивал носом едва уловимый аромат цветка – и через мгновение уже несся дальше. Пробус следил за яйцеголовым с неодобрением, но от замечаний воздерживался.
Блеснул солнечный луч, Диего моргнул – и мир изменился: театр, в котором отдернули занавес. Вокруг распахнулся космос, пронизанный потоками излучений. Медленно удалялся бело-голубой шар Сеченя – король в сияющем ореоле светила, укрывшегося за планетой. Мелькнула серебряная игла: корабль заходил на посадку. Пульсировал волновой кокон большого тела колланта, сквозь него на маэстро смотрели мириады звезд, далеких и близких. Пронзали тончайшими спицами, выворачивали душу наизнанку, спрашивали, требовали…
Диего едва сумел сдержать крик. Он зажмурился, а когда вновь открыл глаза, отряд ехал по дну лощины. Жеребец всхрапнул, с укоризной глянул на седока: чего дергаешься? Стыдись! Стыжусь, кивнул маэстро. Я коллантарий, надо привыкать. Однако тревога, которую он с момента старта пытался упрятать подальше, уже подняла голову – точь-в-точь кобра Джессики Штильнер! – и убираться в логово отказалась.
Коллант составляло девять человек. Карни не появилась.
Вот тут-то рыжий и сорвался:
– Где она, черт возьми?
– Заткнись! – велел Пробус.
Говорливый помпилианец был на себя не похож: шута сменил сержант. Мастер-сержант, поправился Диего. Вчера, на берегу водохранилища, маэстро с Яффе много говорили о Пробусе – при всей нелюбви Пераля-младшего обсуждать знакомых людей за глаза. Сейчас разговор вспоминался отстраненно, как спектакль, одна из пьес отца, шутки ради поставленная в излишне натуральных декорациях. Ей-богу, Диего слышал реплики, видел мизансцену – так, будто он сидел в зале, за барьером персональной ложи, а не стоял в подтаявшем снегу напротив сеньора полковника…

II 
Колесницы судьбы 
(вчера) 

Диего: Зачем вы спасли Пробуса?
Яффе: Какая вам разница?

Яффе отворачивается. Он разглядывает приют для дачников – мангалы, скамейки, беседки – так, словно в их комбинации кроются неисчислимые радости для изощренного гематрийского рассудка. Штильнер ушел пару минут назад, сославшись на необходимость принять какие-то таблетки.

Диего (в сторону): Ставлю горсть дублонов против стоптанного башмака, что профессор нарочно оставил нас с сеньором полковником наедине. Я даже догадываюсь, почему. (Громко, обращаясь к Яффе). Я задал вопрос.
Яффе: По имперским законам Пробус – преступник, нарушитель указа Сената. Он согласился бы на любой вид сотрудничества, чтобы спасти свою шкуру. Спасти шкуру, а? На ваш взгляд, это художественный образ? Я имею в виду, художественный в достаточной степени?!

В странноватом, актерском  вопросе, усиленном внезапной улыбкой, словно в пробном выпаде опытного бойца, кроется что-то личное, выходящее за рамки диалога, а значит, не требующее ответа. Речь Яффе меняется. В ней появляются интонации, нехарактерные для гематра, в частности, умолчания и яркие акценты – на письме это обозначалось бы многоточиями или сочетанием вопросительного знака с восклицательным.

Диего (в сторону): Я размышляю, как отец. Знать бы еще, для чего сеньор полковник столь навязчиво демонстрирует свою человечность!
Яффе (видя, что собеседник игнорирует его попытки сменить тему разговора): Мне нечего было предъявить помпилианцам на официальном уровне. Похищение? Пробус все отрицал бы. Я мог бы найти для колланта другого координатора…
Диего: С астланином?
Яффе: Да.
Диего: Почему вы этого не сделали?
Яффе: Я не уверен, что донья Энкарна сработалась бы с переформатированным коллантом. Я не уверен, что она вообще возникла бы в этом случае. Я не уверен, что флуктуация возобновила бы контакт, обнаружив перемены. Я могу рассчитать вероятности, но вряд ли вас сейчас интересуют цифры. И наконец, я не был уверен, что психика нового координатора выдержит появление доньи Энкарны. Вам известно, каким это оказалось потрясением для колланта Пробуса? Я имею в виду, в первый раз?!
Диего: Не надо. Не надо раскрашивать  ваши ответы.
Яффе: Почему?
Диего: Меня это раздражает. Вы перечислили все аргументы?
Яффе: Нет. Помимо прочего, я обещал кое-кому заботиться о пассажирских коллантах. Я привык выполнять свои обещания. Зачем вы спросили у меня о Пробусе?
Диего: Хотел понять: все ли человеческое вам чуждо?
Яффе: Поняли?
Диего: Да. Вам не чужда ложь. Вы солгали мне, утверждая, что вернули Пробуса в коллант исключительно из меркантильных соображений. Когда вы увидели, что я раскрыл вашу ложь, вы добавили последний аргумент. Он правдив: вы не рискнули бы солгать и здесь. Спасибо, я услышал, что хотел.
Яффе: Объяснитесь.
Диего: Приятно слышать требование объясниться из уст гематра. Черт возьми, приятно! Я желал убедиться, что вами, сеньор полковник, может двигать что-то помимо чистых расчетов. Воскрешение Карни – идея, достойная безумца. Если за нее берется гематр…
Яффе: Полагаете, в числе моих движителей есть живые чувства?
Диего: Есть.
Яффе: Не боитесь ошибиться?
Диего: Не боюсь. Иначе я бы отказался от этой авантюры.
Яффе: Туше́, сеньор Пераль. Вы победили. На Китте мар Дахан предложил мне весьма своеобразный тест, проверяя, стану ли я защищать вас в случае опасности. Ваш сегодняшний тест… Да, я помню. Вы просили не раскрашивать речь. Приношу свои извинения за это многоточие. Не возражаете, если я позже проанализирую нашу беседу?

III 

– Возможно, мы слишком близко к планете, – Фриш промедлил с ответом. – Нам следует отлететь подальше…
Интонации, вздохнул Диего. Я теперь ищу их, где угодно, и нахожу, даже если их нет. Сомнения в словах мар Фриша – не придумал ли я их сам?
– Тогда прибавим ходу. За мной!
Пробус пришпорил лошадь, вырываясь вперед. Коллант перешел на рысь. Из-под копыт во все стороны летели ошметки грязи. Склоны лощины, торопясь, поползли назад, за осыпью замаячил выход. Дымка над горами истаяла; отчетливо, словно под кистью художника, проявились скалистые изломы и острые шпили пиков. Между горным кряжем и коллантом вольно раскинулась степь-великанша, которую Диего поначалу принял за море. Очень уж странные волны гонял ветер, носясь над травой: аквамарин с серебром. Какой хитроумный сатана изобрел среди зимы буйное разнотравье, маэстро не знал и знать не хотел. Космос, прокляни его Господь…
У выхода коллантарии придержали коней. Встали на стременах:
– Что, если она не появится?
Рыжему никто не ответил. Еще вчера эти люди с криком просыпались среди ночи, когда в кошмарах к ним являлась девушка на белой кобыле. И вот сегодня те же люди с болезненной тревогой ищут былой кошмар в космосе, спешат навстречу, едва ли не зовут, как ребенок зовет припоздавшую мать… Что изменилось? Неизвестность, неопределенность. Вот что страшит род людской больше всего, и странники звездных дорог – живой тому пример. Ничто человеческое…
– Диего!
Он упустил момент, когда Карни возникла рядом. Вздрогнул, опомнился, сковал сердце железными обручами; повернулся с напускным спокойствием. Теперь все пойдет по плану. Есть инструкция профессора, ее надо выполнить, и все будет хорошо. Все закончится, вернее, начнется заново…
– Диего, они нас обманули!
Глаза Карни сверкали гневом. Изящный пальчик описал бескомпромиссную дугу, обведя всех коллантариев без исключения:
– Они мерзавцы! Лгунишки!
– Что случилось?
Боже, помоги! Да не услышит она фальши в моем голосе! Притворяться, лгать было невыносимо. Так надо, убеждал себя Диего. Ложь во спасение – никогда еще эти слова не казались маэстро столь напыщенной фальшивкой.
– Они хотят нас бросить!
– Мы?!
Пробус чуть из седла не выпал. Судя по лицу помпилианца, он напрочь забыл все легенды, подготовленные для доньи Энкарны с ее фрагментарной памятью. Действительность превзошла самые ужасные ожидания.
– Вы!
– Деточка! Солнце мое…
– Молчать! Сначала вы куда-то спрятали моего ястреба!
– Ястреба? Вы что-то путаете…
– Потом вы исчезли сами! Фигляры!
– Голубушка, горлица…
– Шуты гороховые!
– …птичка наша…
– Вместо вас объявились какие-то гнусные хамы! Канальи, отъявленные прохвосты…
– Да что же вы бранитесь, как грузчик?!
– Галлюцинативный комплекс плюс атака флуктуации. Как следствие, временное расстройство восприятия, – речь мар Фриша, ритмичней метронома, могла если не убедить, то по крайней мере усыпить даже буйнопомешанного. – Это были видения, донья Энкарна.
– Видения?!
– Дурной сон, кошмар. Никто не собирался вас бросать.
Девушка качнулась к гематру:
– Ложь! Таких видений не бывает!
Поверила, отметил Диего. Уже поверила. Остаточная «ложь!» – ерунда, эхо, отголосок…
– Деточка, вы эксперт по видениям? – воспрял Пробус. – Дипломированный? И где мы сейчас находимся, по-вашему?
– В космосе!
– Отлично!
– В колланте!
– Браво! И при этом мы едем верхом по степи?
– Вы же сами говорили: символы, иллюзия…
Карни осеклась, не закончив фразу. До девушки наконец дошло: она лишь подтверждает правоту гематра. Кобыла нервно заплясала, дробя копытами россыпь лохматых кочек – растерянность всадницы передалась животному.
– Символы. Иллюзия, – бесстрастность Фриша каким-то чудом сделалась обидной: последний камень в стену убедительности. – Атака флуктуации исказила эту иллюзорную реальность, сделала ее индивидуальной для каждого из нас. После нападения все видели под шелухой нечто свое – не то, что остальные. Донья Энкарна, тут вы не одиноки.
– Нет! – загалдели коллантарии, почуяв слабину. – Не одиноки!
– О, что я видел!
– А я?
– А я вообще!..
– Нет, вы не одиноки…
Пора, понял Диего. Театр отвратителен, актеры бездарны, режиссер страдает размягчением мозга. Но лейтмотив «вы не одиноки» сместил что-то в общем настрое, а главное, в настроении Карни. Пора, и черт меня побери, если я знаю, как это делать. Дружок, из тебя спасатель, как из дерьма пуля. До сих пор спасали тебя – тянули за уши из всех черных дыр…
Побег на рывок, вспомнил маэстро. Бегство с этапа, на глазах у конвоиров, без расчета, надеясь на слепой фарт. Побег на рывок, и хоть шаг, да наш.

IV 
Колесницы судьбы 
(вчера) 

Берег водохранилища. Синие разводы на льду.

Диего: Зачем вы спасли меня?
Яффе (шагнув ближе): Я не спасал вас. Я просто не позволил вас ликвидировать.
Диего: Почему?
Яффе: Донья Энкарна подсоединена к колланту, частью которого вы являетесь. Вы – единственный рычаг ее воскрешения. Вашей жизнью нельзя рисковать: хоть во время экспериментов, хоть вне их. Такой аргумент вас устроит, сеньор Пераль?
Диего: Нет.
Яффе: Почему?
Диего: Это правда, но ее мало. Продолжайте.
Яффе: Кто из нас гематр? Хорошо, я добавлю. Донья Энкарна погибла физически, после чего возникла в волновом виде как часть колланта. У меня есть основания полагать, что в случае вашей физической гибели произойдет то же самое. Рычаг воскрешения исчезнет. Двух призраков коллант может не выдержать: распадется, погибнет. Флуктуация продолжит искать контакт, подписывая вас с доньей Энкарной к другим коллантам, уничтожая их один за другим. Это приведет к панике, утечке информации, непредсказуемым последствиям. Вы довольны?
Диего: Да.
Яффе: Вы ждали других объяснений?
Диего: Ждал. Если бы вы вспомнили, что когда-то я был вашим учеником, а значит, вы несете за меня ответственность – я бы отказался от этой авантюры.
Яффе: Туше́, сеньор Пераль. И эта схватка за вами.

V 

– Диего!
Во взгляде Карни, обращенном к маэстро, страх и мольба мешались с отчаянной надеждой. Сердце Пераля зашлось в безумном болеро, едва не выпрыгнув из груди.
– Диего, почему ты молчишь?! Он говорит правду?
– Мар Фриш говорит правду, – маэстро с трудом проглотил ком, застрявший в горле. – На нас напала стая флуктуаций. Все мы потом видели… Видели разное.
Вчера вехден Сарош два часа учил его «лгать правдой». Урок Хозяина Огня, мастера тысячи запретов, пошел впрок: Диего почти не врал. Надолго ли его хватит?
– А эти твари?!
– Какие твари?
– У водопада! Они мне тоже привиделись?
– Нет. Мы с ними сражались и спаслись бегством. Помнишь?
– Конечно, помню! А Фернан?
– Фернан?
– Куда делся мой брат?
– Дон Фернан? – Диего молился, чтобы Господь даровал ему толику актерского мастерства. – Откуда здесь взяться дону Фернану? Мы с тобой бежали от него с Террафимы. От него и от твоего отца. Помнишь?
– Помню… – Карни выглядела совершенно потерянной. – У меня голова идет кругом! Все куда-то скачут, исчезают, появляются… Туча, твари, опять туча!..
– Искажения восприятия, – Фриш гнул свою линию с завидным упорством. На сей раз протеста со стороны девушки не последовало. – Они уже закончились. Вы видите то же, что и мы? Коллант, степь, лощина?
Прежде чем ответить, Карни заставила кобылу описать круг на месте и внимательно оглядела окрестности.
– Да, все так.
– Значит, галлюцинативный комплекс стабилизировался.
Диего умирал от зависти к талантам Фриша. Гематр врал с такой феноменальной убедительностью, что маэстро едва сам не поверил ему.
– Все это замечательно, дорогие мои! – вмешался Пробус, теряя терпение. – Но не кажется ли вам, что наше путешествие затянулось?
Кровь ударила в лицо, в висках громыхнул колокольный благовест. У меня получится, твердил себе Диего. Мы на орбите Сеченя, обратная дорога не займет много времени…
– Ты снова верхом, мой ястреб! – Карни успокоилась и теперь щебетала без умолку. – Ах, да, это же были видения! Никак не привыкну… А вы правда теряли лошадей, или мне привиделось?
– Привиделось, дитя мое.
– Прекрати! Ты же знаешь, я ненавижу это твое «дитя»!..
– Хорошо, не буду.
– Почему у тебя дрожат губы? Тебе холодно?
– Нет.
– Ты смеешься надо мной? Я смешная, да?!
– Нет.
– Ах, так значит, я не смешная?
Смотреть на нее, одними губами бормотал маэстро. Смотреть, не отворачиваясь. Вобрать целиком, запечатлеть, сохранить. «Вы не представляли себя без рапиры, – сказал профессор Штильнер, – и она материализовалась, когда вы вернулись в малое тело. Просто сделайте это еще раз – с доньей Энкарной. Вы ведь ее любите? Тогда вы сможете…» Люблю, согласился Диего. Жизнь за нее отдам. Да я с радостью поменяюсь с ней местами – пусть она воплотится на земле, а я останусь здесь! Клянусь честью, я восславлю Господа за такую милость! Но как мне ощутить Карни частью себя? Живой человек, не кусок стали с рукоятью… У нее есть душа! Как мне представить чужую душу своей? Профессор, неужели вы говорили о чем-то другом? Господи, я совсем запутался!
– Что ты так смотришь на меня?
– Не могу наглядеться.
– Льстец! Дамский угодник! А притворялся солдафоном… Куда мы едем? Мы собирались высадиться на Сечень? Или мне это тоже почудилось?
Карни нахмурилась, перебирая собственную память в попытках отделить иллюзии от реальности – и, похоже, запуталась окончательно. Когда все завершится, пообещал Диего, я расскажу тебе правду! И больше никогда – слышишь? – никогда…
– Это правда. Мы едем, верней, летим к Сеченю.
– А как же Хиззац?! Мы планировали…
Вот и холм. Тропа, убегающая в осинник. Диего тронул повод, жеребец взял правее. Теперь лошади Диего и Карни шли, соприкасаясь боками. Маэстро протянул руку, взял ладонь девушки в свою.
– Колланту нужен отдых. Наберутся сил – и доставят нас на Хиззац.
– Когда ты успел с ними договориться?
Диего крепче сжал узкую прохладную ладонь. Не отпущу, с угрозой сказал он кому-то черному, злобному, мстительному. Ни за что не отпущу! Я смешной, да? Лопни от хохота, дрянь! Лопни, сгинь, пропади!
Злость придавала сил.
– Успел. Ты же знаешь, я и мертвого уговорю…
Тропа шла в гору. Кривым частоколом мелькали стволы осин. Карни, думал Диего. Вот ты, Карни: здесь, рядом. Вот я: рядом, здесь. Твоя рука – в моей, твоя лошадь… Во сне, преследующем меня, мы бежали от разъяренного ангела – прочь из рая, на острые камни земли, рука в руке, бок о бок, спотыкаясь, задыхаясь, в пустошь, в скрежет зубовный, к черту на рога, куда угодно, лишь бы вместе…
Он споткнулся и едва устоял на ногах.
Сечень. Проселочная дорога. У обочины снега – выше колена. Бескрайние поля до горизонта. Снег в росчерках чудовищно длинных теней. Над небокраем – пылающий диск солнца. Километрах в полутора – усадьба Антона Пшедерецкого. Вокруг – коллантарии. Девять человек, включая самого маэстро.
Энкарна де Кастельбро не вернулась с небес.
«Комедия, – услышал Диего далекий голос отца. – Комедия или трагедия, мальчик мой. Третьего не дано. Что ты выберешь?»

VI 
Колесницы судьбы 
(вчера) 

Берег водохранилища. Кричат вороны.

Диего: Кровь.
Яффе: Уточните. Если это вопрос, у меня слишком мало данных для ответа.
Диего: Карни порезалась о мою рапиру. На клинке была ее кровь. Профессор говорил, что это важно.
Яффе: Очень важно. Если ваша рапира – часть роя, теперь у роя есть информация о ДНК доньи Энкарны. В большом теле флуктуация считала матрицу ее сознания, памяти, личности. В малом теле…
Диего (перебивает, не скрывая сарказма): Уточните. Слишком мало данных.
Яффе Прошу прощения. Я упустил из виду…

Впервые маэстро видит гематра смущенным. Искреннее это смущение, хладнокровный наигрыш с целью войти в доверие или актерское мастерство, оформляющее смущение природное, но невидимое для остальных – Диего не знает, что именно он видит, и никогда не узнает.

Яффе (тоном учителя, хорошо знакомым маэстро с детства): ДНК, сеньор Пераль, это дезоксирибонуклеиновая кислота. Одна из трех основных макромолекул, ДНК обеспечивает хранение, а также передачу и реализацию генетической программы… Вы что-то хотели сказать?
Диего: Всего лишь то, что я вырос. Я давно не школяр, сеньор полковник. А вы, как ни крути, давно не учитель логики и математики. Я правильно понимаю, что рапира теперь – не просто изделие кузнеца? После восстановления на Хиззаце она – часть меня и в то же время часть роя?
Яффе: Я удивлен. (Демонстрировать удивление он считает излишним, обойдясь двумя словами). Да, вы все поняли верно.
Диего: Кровь на рапире – значит ли это, что рапира теперь еще и часть Карни?
Яффе: Я дважды удивлен. В юности вы не демонстрировали таких выдающихся способностей к логическому мышлению. Надеюсь, в этом есть и моя заслуга. Да, вы правы. Ваша рапира в данный момент – часть роя, вас и доньи Энкарны. Питай я страсть к художественным образам, я бы сказал, что ваша рапира – перекресток многих дорог. Как вы считаете, этот образ удачен? Сеньор Пераль, не надо. Вы смотрите на меня так, что вам позавидует и гематр. Я стараюсь непринужденно шутить, вы же – каменный гость.
Диего: ДНК, мар Яффе. ДНК Карни. Что это нам дает?
Яффе (оставив все попытки вести беседу, приятную для не-гематра): Информацию для воссоздания материального тела доньи Энкарны. Шанс на воскрешение. Нам исключительно повезло, что донья Энкарна порезалась вашей рапирой. Допускаю, что в этом инциденте кроется не только оплошность девушки, но и самостоятельное желание роя.
Диего (думая о своем): Сломанный клинок. Помните?
Яффе: Разумеется.
Диего: Обломок полз к эфесу. По снегу. Из последних сил.
Яффе: Да, я помню.
Диего: Выдираясь из сугроба. Извиваясь, как змея.
Яффе: Да. Вы слышите раздражение в моем голосе?
Диего: Нет.
Яффе: Тем не менее, я раздражен. Я все помню, сеньор Пераль. К чему вы рассказываете мне это заново?
Диего: Он почернел. Обломок почернел, стал вороненым. В чем тут дело?
Яффе: Наверное, рою не хватало энергии. Не забывайте, клинок – ничтожная часть роя, а мы говорим даже не о клинке, а об обломке. Черный цвет излучает минимум энергии, в отличие от других цветов. Если угодно, рой экономил на всем, на чем только мог. Здесь, в мире материи, он чувствует себя хуже, чем вы – в открытом космосе. Для него это «побег на рывок» в гораздо большей степени, чем для вас.
Диего: Художественный образ? В открытом космосе я превращусь в кусок льда. Если, конечно, я не буду лететь в составе колланта…
Яффе: Ничего художественного, сеньор Пераль. Вы в космосе умрете, а частица роя, заключенная в рапире, в мире материи остается условно живой – за исключением этого нюанса, мое объяснение было сугубо информативным.
Диего: Раненый. Тяжелораненый.

По лицу маэстро видно: он нашел определение, которое его устраивает.

Диего: Он полз ко мне, стремясь выжить. Иначе я бы выбросил сломанную рапиру на помойку. Нет, он спасал не себя – Карни. Память о ней, шанс на воскрешение, капельку ее крови. Святой Господь! Сумел бы я ползти куда-то в открытом космосе? Черный, обугленный, обессилевший?! Жалкий обломок, если бы не ты…
Яффе (коснувшись плеча маэстро): Вы бы отказались от этой авантюры? Да?
Диего: Теперь не могу. Не имею права.

VII 

– Я – это кто? – спросил Луис Пераль. – Учитель математики?
– Считайте, что я – это раса Гематр.
– В силе и славе? – не удержался драматург.
Он знал, что язык однажды погубит его.
За окном не смолкал грохот копыт. Гусары оккупационного корпуса все шли и шли, а может, это были уже не гусары, а имперские уланы, драгуны, кирасиры… Какая разница? «Виват!» – горланили они, разъезжая по Эскалоне так, словно всей оравой решили вписаться в одну-единственную улочку, ничем не прославленную, кроме пустяка: здесь ел свой скромный завтрак el Monstruo de Naturaleza, автор чертовой уймы смешных комедий. Виват! Слава мсье Пералю! Идущие на парад приветствуют шута! Золото шнуров, медвежьи шапки со шлыками, ментики из рысьего меха. Злой жеребец горниста. Все это там, снаружи, все это театр, грандиозный театр войны, а здесь – тусклая правда жизни: рамка гиперсвязи, и гематр в ней, гематр, когда-то притворявшийся учителем.
– Именно так, – кивнул мар Яффе. – В силе и славе. Извините, сеньор Пераль, мне надо идти. Разговор продолжит ваш сын, ему есть что вам сказать. Я прошу вас отнестись к предложениям дона Диего со всей серьезностью. Гипер оплачен по тарифу «без лимита», вы можете не стесняться во времени. Ваш сын не потратит и реала на беседу с отцом. До свиданья, мне пора.
Идан Яффе исчез из рамки. Пераль-старший увидел часть кабинета, принадлежащего человеку обеспеченному, и своего сына, стоявшего у окна. Диего барабанил пальцами по подоконнику. Подойти к рамке он не спешил. Казалось, он боится предстоящего разговора. Ты похудел, мальчик мой, без слов сказал ему драматург. Осунулся, забываешь бриться. У тебя загнанный вид. Ты выглядишь старше обычного. Так выглядят к финалу «Колесниц судьбы» исполнители роли капитана Рамиреса. Они следуют указаниям режиссера: играть человека еще молодого, но усталого, привычного к крови, запутавшегося в милосердии и долге, а значит, живущего по принципу «год за три». Тебе достался хороший режиссер, мальчик мой, но скверная роль.
Золото шнуров. Лазурный мундир горниста. Серебро горна. Красные шлыки шапок. От воспоминаний о гусарах, вышедших из-под кисти ярмарочного маляра, Луису Пералю чуть не стало дурно. Наверное, потому что сын – нахохлившийся ворон – носил черное.
– Дон Луис, – Диего сделал шаг к отцу. Он сразу взял официальный тон: похоже, так ему было легче. – Дон Луис, выслушайте меня. Я знаю, что творится в Эскалоне…
– Ты собираешься прилететь? – спросил Пераль-старший.
И смертельно пожалел, что задал этот вопрос. Ничего не изменилось в позе сына, в его осанке, ни одна черта не дрогнула на лице. Тем не менее, если раньше перед Луисом Пералем стоял человек измученный, то сейчас драматург видел смертельно раненого. Автор чертовой уймы комедий отдал бы всю свою славу и правую руку в придачу, лишь бы язык его – Господь прокляни все языки Ойкумены! – никогда не произнес бы убийственных слов: «Ты собираешься прилететь?»
– Нет, – ответил Диего. – Не собираюсь.
– Это правильно, – дон Луис надеялся, что голос его звучит искренне. Он и впрямь считал, что это правильно, но слабак-голос мог подвести, сорваться без причины, слукавить на ровном месте. – На твоем месте я бы поступил так же.
– Меня обвинят в трусости, – безучастно произнес Диего. – Я знаю, обвинят.
– В чем мы не испытываем нужды, так это в обвинителях. Но если ты прилетишь в Эскалону, я обвиню тебя в глупости. Уж поверь, мое обвинение стоит миллиона чужих!
– Вы полагаете, дон Луис…
– Нет, – драматург перебил сына, чуя, что тот способен наговорить лишнего. – Ничего я не полагаю. Ну какой из тебя трус? Ты всегда был слишком прост для этого. Трусость требует расчета, я бы сказал, изящества, иначе она не смотрится на сцене. Ты же лез напролом, раскидывая декорации. Думаешь, я тебя осуждаю? Я завидую тебе, мальчик мой. Я горжусь тобой. Надеюсь, ты связался со мной не для того, чтобы я отпустил тебе грехи?
Я нарочно, без слов добавил Луис Пераль. Язвлю, гаерствую. Сыплю двусмысленностями. Хочу, чтобы ты видел: я не изменился, я такой же, как и раньше. Ты тоже не изменился, суровый дон Диего. Прямей рапиры, только менее гибкий. Чем ты занят сейчас? Чем бы ты ни был занят, это высасывает из тебя все соки…
– Грехи? – спросил Диего с серьезностью человека, чье чувство юмора сгорело в аду. – За отпущением грехов я пойду к священнику. Вам, дон Луис, я хочу предложить другое.
– Что же?
– Эвакуацию. Вас вывезут из Эскалоны в безопасное место. Любая планета по вашему выбору, расходы за казенный счет. Соглашайтесь, прошу вас.
– Казна гематров? – Пераль-старший рассмеялся. – О, это просто бог из машины! Он спускается на сцену с колосников, неся беднягам решение их проблем… Спасибо, дон Диего! К сожалению, я вынужден отказаться. Я останусь дома и досмотрю спектакль до конца. В этой постановке Луис Пераль – зритель. Неужели ты решил, что я откажусь от такой роли? От редчайшей для комедиографа роли?! Бог из машины – самый скучный финал из всех мне известных…
Ты не обидишься, добавил он молча. Ты знаешь меня лучше других, изучил от пяток до кончиков волос. Кому, как не тебе, известно: когда Луис Пераль превращается в Федерико, чьи реплики, даже наидобродушнейшие, жужжат роем комаров, слепней, полосатых ос, готовые в любой момент укусить зазевавшегося собеседника, и случается, кусают – в эти моменты я уязвимей младенца. Я тронут заботой, полон любви, я прячусь за рискованным остроумием, как за частоколом с заостренными концами. Не умею иначе, таким родился; нет, ты не обидишься, мой усталый, мой черный, мой строгий мальчик…
– Я умоляю, – сказал Диего. – Оставьте Эскалону.
Ради бога, услышал Луис Пераль в реплике сына. Ради всего святого, позвольте мне вывезти вас на Таммуз или Элул. Так будет легче вам, а главное, так будет легче мне. Чем бы я сейчас ни занимался, меня тянет домой. Если вы уедете, мнения злопыхателей утратят важность для меня. Если вы останетесь, они вонзятся в мою душу сотней отравленных стрел. Ваше присутствие в Эскалоне – яд на стальных наконечниках.
– Извини, – оставив игру, ответил Пераль-старший. – Прости меня, пожалуйста. Никуда я не поеду, здесь останусь. И ты не приезжай, не будь дураком. Береги себя, хорошо? Мне не хотелось бы переписывать финал для Монтелье.
– Что? – не понял Диего. – Какой финал?
– Счастливый. Ладно, забудь.
– Дон Луис…
– До встречи, дон Диего!
Драматург обеими руками взлохматил седую курчавую шевелюру, став похож на одуванчик, и против воли добавил:
– До встречи в лучшие времена!
– До встречи, – кивнул Пераль-младший. – В любые времена.

VIII 

– Не сомневайтесь, ваше благородие!
– И все же…
– Стерляжья ушица – самое оно-с!
– Не врешь, коверный?
– Как можно, ваше благородие? Только я не коверный, я половой…
Официант, которого в трактире по загадочным причинам называли «половым», только что под ноги не стелился. Плутоватый клоун, он был готов рассыпаться мелким бесом и вновь материализоваться в любом угодном барину месте – лишь бровью поведи! Раскопав в вирте «Табель о рангах», Крисп выяснил: «вашим благородием» на Сечене именуют офицеров от штык-юнкера в артиллерии до пехотного штабс-капитана. Обращение ему нравилось: солидно и с уважением. Как хитрюга половой срисовал клиента? Как вычислил, что тот «при погонах»? Хреновый из нашего благородия конспиратор, вздохнул Крисп. Одно слово: аналитик, крыса кабинетная. Штык-крыса, штабс-крыса, супер-обер-крысюк…
Половой превратно истолковал вздох клиента:
– Уха – объеденье-с! – он причмокнул для убедительности. – Стерлядь свежайшая, Митька прям с утречка изловил. Шеф-повар наш, Петр Лукич, по дедовскому рецепту варит! На петушьем бульонце с полбутылкой игристого! Моло́ки особнячком, в уксусном маринаде! Его высокопревосходительство генерал-губернатор Фруцкер премного хвалить изволили-с…
– Неси уху, оратор, – Крисп махнул рукой с такой вальяжностью, что генерал-губернатор Фруцкер сдох бы от зависти. Здешние манеры усваивались быстрей быстрого. – А для разминки… Дай-ка меню! Вот: холодец с хреном, селедочку, грузди в сметане…
– Отличный выбор, ваше благородие! – половой для форсу чиркал ручкой в блокнотике. По хитрой роже было видно, что для него не проблема с лету запомнить банкетный заказ человек на двести. – Груздочки из бочки, не чета фабричным! Сами собираем, сами солим, сами пьем, сами пляшем… Под грибки не решите ль водочки-с? Груздь без водки, что день без погодки…
Предложение выглядело соблазнительным. Правда, унтер-центурион Вибий намеревался сегодня поработать, а для этого требовалась ясная голова – основной инструмент аналитика. С другой стороны, всего одна стопка… «Одна! – дал Крисп твердый зарок. – И никакой второй! Ну, третьей…»
– Валяй, братец.
– Пивка-с? Легонького?
– Ну ты змей! Меню оставь, я горячее выберу.
– Сей секунд, ваше благородие!
Половой испарился с ловкостью призрака столетней выдержки. В ожидании заказа Крисп окинул взглядом трактирный зал. Несмотря на обеденное время, народу было мало. Компания бородачей за декоративным плетнём – купцы, не иначе; туристы с Бисанды: парень в сюртуке от кутюр и костлявая девица в шелковом комбинезоне; да, еще Веник со Шваброй пили чай с баранками, разместившись за угловым столиком по соседству. Эти двое сопровождали унтер-центуриона, как приклеенные. Телохранители, хмыкнул Крисп. Временами его подмывало проверить сладкую парочку в деле. Затеять ссору на пустом месте – да хоть с теми же купцами! – довести дело до драки, а потом отойти в сторонку, пока Веник со Шваброй будут драить бородачами полы и проверять на крепость стены трактира.
Чистое мальчишество, но ведь хочется!
Крисп извлек уником, активировал конфидент-режим и вывел в сферу свежие материалы: отчеты наблюдателей, записи с камер, густо понатыканных вокруг имения Пшедерецкого, где окопался коллант. Спецы пытались заслать рой нанокамер и в саму усадьбу, но вышла осечка: одолеть защиту, установленную аламом Яффе, не удалось. Приходилось довольствоваться записями с удаленных устройств. Ну да, вздохнул Крисп. На алама работают не просто невидимки, и даже не просто высокопрофессиональные невидимки. При желании гематры зачистили бы окрестности усадьбы от средств слежения, что называется, «в ноль». Лично я на их месте так бы и сделал. Великий Космос! Носи я фамилию Яффе, я давно вывез бы всю шайку-лейку на Таммуз, в радушные объятия «Каф-Малаха» – и навсегда забыл бы о въедливых унтер-центурионах Вибиях!
Почему Яффе терпит соглядатаев, дразня их присутствием колланта на Сечене, Крисп понятия не имел – и не испытывал желания ломать себе голову этим вопросом.
В сфере побежали сухие строчки отчета. Синхронизировав текст с изображением, Крисп переключился на слоистое восприятие. Переключение далось легко – сказывались остаточные последствия «ванны с гематром». Сообщение о старте колланта он получил утром. Позже пришло второе сообщение: коллант вернулся на Сечень тем же составом. К счастью, приземлились коллантарии в стороне от имения, а значит, имелся шанс выжать из записей больше обычного.
– Извольте, ваше благородие! Груздочки, селедочка!
– Сгинь!
– Водочка с ледника-с…
Крисп бешеной собакой зыркнул на полового – и тот картинно всплеснул руками, испарился в «ейн момент», извиняясь за беспокойство.
«Старт колланта в составе девяти известных фигурантов, включая объект «Маэстро», зафиксирован в 06:57 утра по местному времени с заднего двора усадьбы А. Пшедерецкого (см. схему и видеозапись).» Собственно, этим унтер-центурион и был занят: смотрел запись старта с наложенной на нее объемной схемой имения. Съемка велась с расстояния более трехсот метров, но Крисп дал увеличение до десятипроцентного размытия и без проблем опознал всех участников спектакля. Стоят, пялятся друг на дружку. Тоска зеленая, скучища. Но вот коллантарии расслаиваются; бледная вспышка – так горит тополиный пух – и двор пуст.
Аккуратно взлетели, отметил Крисп. Даже снег не растаял. Он подцепил вилкой черный груздь – белая шапка сметаны набекрень – и отправил в рот. Вкусно! Глоточек водки, обжигающе ледяной, закусить селедкой, лучком… Облизав губы, он вывел в сферу запись приземления, втайне надеясь увидеть что-нибудь более интересное.
«…приземление колланта в прежнем составе зафиксировано в 07:24 утра по местному времени на расстоянии одна тысяча семьсот пятьдесят три метра на юго-юго-запад от точки старта (см. схему и видеозапись).» Коллант материализовался, считай, на раз, как кролик из цилиндра фокусника: заснеженное поле, проселочная дорога, на обочине возникают девять человеческих фигур. Объект «Маэстро» спотыкается, едва не падает. Кто-то – кажется, Пробус, гад мелкий – поддерживает его под руку. Жаль, лиц не рассмотреть: далеко. О чем говорят, не слышно. Надо велеть спецам, чтобы поставили дополнительные камеры.
Судя по всему, коллант покружил в окрестностях Сеченя и вернулся – слетать к другой звездной системе за это время они бы успели разве что в фантастическом фильме для умственно отсталых. Пассажира не взяли: объект «Маэстро» теперь не пассажир, а коллантарий. Что вы делали на орбите, красавцы? Прогуливались? По большому телу соскучились? Если спросить – так и ответят. Это версия для наивных дурачков, а не для супер-обер-крысюка Вибия. Похоже, алам Яффе ставит эксперименты…
Он чуть не въехал локтем в тарелку с благоухающей ухой. В какой момент тарелка возникла на столе, кой черт (ангел?) ее принес – этого Крисп не заметил. Он оценил таланты плута-полового – хоть сейчас в разведчики зачисляй! – и решил удвоить чаевые. Парень их честно заработал: расторопностью, а также правдой-истиной – уха оказалась восхитительна. Вспомнив, что хотел заказать второе блюдо, Крисп наскоро пролистал меню и щелкнул пальцами:
– Завиванец из телячьей вырезки!
– Соус? – донеслось из пространства. – Грибной, сливочный, брусничный…
– Сливочный.
– Будет сделано, ваше высокоблагородие!
Поздравив себя с повышением в звании, Крисп наложил маршрут возвращения коллантариев в усадьбу на карту с отметками следящих устройств. Есть! Точка, где они прошли в сорока семи метрах от замаскированной камеры. Крисп перемотал запись и впился взглядом в голосферу, добавив громкости. Лица, отметил он, не радостные. Если это был эксперимент, он с треском провалился. К досаде унтер-центуриона, коллантарии возвращались в усадьбу молча. Было слышно только, как скрипит снег под ногами. Люди удалялись, скрип снега затих, и Крисп собрался выключить запись, когда прозвучало:
– …не отчаивайтесь… в следующий раз…
Он прослушал эти слова трижды. Четырежды! Двадцать раз подряд! Меломан так не слушает арию премьер-тенора, как Крисп Вибий внимал обрывку случайной реплики. Больше ничего разобрать не удалось, он даже не сумел определить, кто сказал про «следующий раз», но сказанного хватило с лихвой. Догадка превратилась в уверенность: эксперимент! И коллантарии планируют его повторять до победного конца.
Или просто до конца – это как получится.
– Где мой завиванец?
– Вы его съели-с, ваше высокоблагородие…
– Съел?
– Так точно-с! Подать добавку?
Твою декурию, изумился Крисп. Он ничего не помнил про завиванец. И про пиво, которого в кружке осталось меньше трети. И про водку, которой не осталось вообще. Ты, сказал он себе. Ты, супер-обер-крысюк! Ты видишь, что части головоломки начали вставать на места? Что они строятся на плацу, ожидая твоей команды?! Тогда, в ду́ше с голым умником Яффе, ты лишь предполагал. А сейчас? Шевели усами, скаль зубы – глядишь, вцепимся во что-то повкусней завиванца… Яффе нужен этот коллант. Этот, и никакой другой. В изначальном составе, как при старте с Террафимы. Девчонка сыграла в ящик, тут ничего не попишешь, но за остальных Яффе удавится. Например, за Пробуса с тузиком. Суть и цель эксперимента? Ладно, не все сразу. К целям мы еще вернемся. Почему именно этот коллант? Особый? Пассажирский?! Наверняка у Яффе есть и другие пассажирские колланты. Если нет, их несложно создать. Уникальный состав? В чем выражается уникальность? В подборе коллантариев? В объекте «Маэстро»?! Случайно ли он выходил сегодня в большое тело? Был пассажир, стал коллантарий… Куда ведет эта кривая дорожка? Куда бы ни вела, объект «Маэстро», похоже, стал любимчиком мар Яффе.
Допустим, ты ошибаешься, сказала логика. Помнишь, как ты упрямо считал объект телепатом? Что, если маятник в мозгу нашего высокоблагородия качнулся в другую сторону? И супер-обер-крысюк Вибий готов приписать объекту любые супер-пупер-таланты, которыми объект в упор не обладает?!
Крисп глянул на браслет-татуировку. До отлета «Мизерабля» оставалось сорок две минуты. Отлично! Не придется ломиться через гипер.
– Яффе откажется, – пять минут спустя заявил Марк Тумидус.
Соображения Криспа он выслушал, не перебивая.
– Откажется? Чудесно! Отказом он подтвердит мои предположения, – сперва Крисп хотел сказать «наши предположения», но в последний момент передумал. – Я в них уверен, но лишнее подтверждение только на пользу. Объект – варвар. Никто, и звать никак. Коллантарий? Яффе таких сотню за месяц настрогает. Если верны эти выводы, гематр согласится. Но если объект «Маэстро» – стержень эксперимента, ключевой элемент…
– Действуй, боец, – кивнул Тумидус. – Готовь запрос.

IX 

– Маркизат, – вслух произнесла Джессика.
Там его маркизат, вспомнила она. Маэстро сказал о Пшедерецком: «Он спешит в Бравильянку, там он нужнее. Там его маркизат…» Гематры логичны, но не всеведущи. Джессика Штильнер понятия не имела, что значит слово «маркизат». Судя по конструкции слова, как структурной единицы языка, это нечто – частная собственность? территория? права и обязанности? – принадлежащее маркизу. О маркизах Джессика знала, что это ученый титул на Ларгитасе: в Ойкумене он соответствовал званию экстраординарного профессора, занимающегося смежными областями наук. Собственно, расшифровку титула ей первым поведал родной отец, профессор Штильнер, которому решением Королевского совета Ларгитаса за особые заслуги был присвоен титул маркиза.
– Да ну, ерунда на постном масле…
Антон Пшедерецкий в свободное от фехтования время так преуспел в смежных областях наук, что его заслуги высоко оценил Королевский совет Ларгитаса? Гематрийская логика, унаследованная Джессикой от матери, категорически отказывалась признавать за этой версией право на существование. Бурная эмоциональность, подарок отца, оперировала жестами, по большей части неприличными. Стыдитесь, велела логика страстям. Вот, смотрите: на Ларгитасе – барон, виконт, граф. На Хиззаце, в университете Бунг Лайнари: приват-доцент, доцент, адъюнкт-профессор… Стоп! Барон, граф! Отец на Сечене приятельствовал с графом Мальцовым…
Дальше все было проще простого. Проложив столбовую дорожку от титула ученого к титулу дворянина, Джессика мгновенно пришла к пониманию слов «маркиз» и «маркизат». Кто другой сказал бы, что еще проще было бы залезть в вирт, на поисковый сервер, но вход в вирт и голосовой запрос заняли бы у Джессики целую минуту, если не полторы, в то время как рассудок гематрийки решил вышеупомянутую задачу за полторы секунды. Реплика про ерунду еще висела в воздухе, а девушка уже пришла к финальным выводам.
Вот теперь милости просим в вирт:
– Террафима, Бравильянка, маркизат!
Результат Джессику разочаровал: ни одного упоминания о Пшедерецком. В окрестностях Бравильянки располагались три маркизата: Дос-Угас, Фронтейра, Кастельбро. Похороны, встрепенулась Джессика. Похороны невесты сеньора Пераля! Надпись на надгробии: Энкарна де Кастельбро.
– Энкарна де Кастельбро!
Виртуальный спиритизм сработал лучше лучшего: с объемного снимка на Джессику глядела покойница. Снимок был сделан в театре, во время представления: часть кадра занимала сцена, расположенная на заднем плане, и актер в короне, съехавшей набекрень. Искать другие снимки Джессика не стала: зачем?
– Маркиз де Кастельбро!
На нее смотрел Антон Пшедерецкий.
– Ошибка! Повторяю запрос: маркиз де Кастельбро!
Пшедерецкий улыбался. Над ним гирляндой выстроились медальки с предыдущими маркизами де Кастельбро: мрачными, надменными. Поперек груди чемпиона перо-невидимка издевательски выводило: «Фернан Иньиго Энрике Мария Хосе, маркиз де Кастельбро, граф Эль-Карракес. Гранд Эскалоны 1-го класса, с правом обращения к королю «мой кузен»…»
– Мой кузен! Ты слышала, Юдифь?
Юдифь слышала.
– Фернан Иньиго де Кастельбро, видео!
В вирте, этом хранилище галактического барахла, нашлась всего одна видеозапись. Ее сделал безымянный оператор-любитель на том же спектакле, во время которого фотограф поймал в кадр Энкарну де Кастельбро. Пшедерецкий (маркиз? дон Фернан?!) сидел в ложе рядом с аплодирующей доньей Энкарной (своей сестрой?!) и, кривя тонкие губы в улыбке, хлопал актерам – не ладонями, а кончиками пальцев. Звук от таких аплодисментов не вспугнул бы и муху. Судя по выражению лица Пшедерецкого, актеры должны были удавиться от счастья, что к ним снизошел гранд 1-го класса, имеющий право звать короля – его, понимаете ли, величество! – кузеном. Сказать по правде, Джессика никогда раньше не видела, чтобы Пшедерецкий вел себя в присутственном месте на манер высокородного хама.
У барьера, отделявшего ложу от партера, опустив руки на красный бархат, стоял пожилой мужчина в строгом камзоле без украшений. Гофрированный воротник из жестких белых кружев напоминал лаковое блюдо, отчего седая голова мужчины в свою очередь походила на кулинарный шедевр экстравагантного шеф-повара, приготовленный для банкета людоедов.
Звук был выведен в ноль. Сама не зная, зачем, Джессика прибавила громкости – и услышала, как голова на блюде в полной тишине произносит одно-единственное слово:
– Маэстро…
Маркиз, подсказала беспощадная гематрийская логика. Старый маркиз де Кастельбро с детьми. Фернану Иньиго Энрике Марии Хосе, графу Эль-Карракес, предстоит пережить сестру, похоронить отца, и лишь потом он из наследника превратится в сеньора, станет безраздельным господином маркизата под Бравильянкой. Выставив запись на круговой повтор, Джессика раз за разом проглядывала эпизод. Ученицу Эзры Дахана, способную выстроить поединок от начала до конца, ориентируясь лишь на исходную позицию соперника, интересовали аплодисменты молодого аристократа. Кончики пальцев вплотную к улыбке. Томное, еле заметное движение запястий. Плечи расслаблены. Локти твердо стоят на подлокотниках. Прямая спина…
Джессика уже видела этого человека. Он подарил ей шпагу перед отлетом. Его звали Антоном Пшедерецким, но ошибка исключалась – честь имею, дон Фернан, маркиз де Кастельбро. «Он был какой-то странный. Мне казалось, что я не узнаю́ его. Называл меня сеньоритой…»
Близнецы, предположила логика.
У логики были здравые резоны. Джессика не любила подшучивать над приятелями, изображая Давида, но Додик частенько разыгрывал подруг сестры, являясь им как Джессика Штильнер. В прошлом году это привело к грандиозному скандалу – Тая Рубинади, отменная рапиристка, в постели предпочитала женщин мужчинам, оказывая Джессике знаки внимания: столь же регулярно, сколь и безнадежно. Додик, сукин сын, тайком от сестры уступил Тае, притворяясь, что делает рапиристке грандиозное одолжение – и в итоге, черт бы побрал Додиково чувство юмора, довел несчастную до нервного срыва.
– Близнецы? Что скажешь, Юдифь?
Юдифь промолчала.
И то верно, согласилась Джессика. Спортсмен и гранд, внебрачный и законный, выросли на разных планетах, живут разной жизнью, но изредка встречаются, чтобы разыграть доверчивую простушку? Луис Пераль пришел бы в восторг от этого сюжета. Пьесы пьесами, но розыгрышем здесь и не пахло. Опять же, Пераль-старший специализировался на комедиях, а Джессика чуяла, что назревает драма, если не трагедия. Сейчас девушке очень хотелось быть настоящей, чистой гематрийкой, чтобы разобраться в происходящем только с помощью ледяной бритвы рассудка, без участия взбалмошной орды чувств.
Она понимала, что вот-вот совершит глупость, и не могла остановиться. «Шпага. Он подарил мне наследственную шпагу…» И следом, как очевидный вывод: «Он полагает, что не вернется. Не вернется вообще, никуда, совсем…» Почему он подарил шпагу мне, спросила Джессика логику. Если он хотел отдать шпагу маэстро, если знал, что тот не возьмет – почему я?
При чем здесь я?!
Дура, ответила логика. Не ты дура – я. Близнецы? Ничуть не бывало. Это раздвоение личности, девочка. Натуральное диссоциативное расстройство идентичности, и не спорь со мной. Тяжелая эмоциональная травма в раннем детстве, или экстремальное насилие, и диссоциация зашкаливает. Он видел в тебе себя – чувства варвара и разум гематрийки в одном теле. Ты – его надежда, дурочка ты набитая.
Почему?!
В тебе эти противоположности более-менее уживаются и даже помогают друг другу. Значит, и его конфликт имеет шанс на благополучное разрешение.
Он и так вполне благополучен!
Откуда ты знаешь, спросила логика, и Джессика не нашлась, что ответить. Она просто взяла в руки шпагу семьи Кастельбро. В движении самый взыскательный зритель, будь он трижды знатоком театра, не обнаружил бы и толики пафоса. Джессика Штильнер умела брать оружие в руки без лишних красот. Решение, думала Джессика. Я ведь уже решила, да?
Она не знала, что много лет назад, сразу после освобождения близнецов из рабства у Гая Октавиана Тумидуса, легата ВКС Помпилии, Лука Шармаль, дед Джессики и Давида, обратился за консультацией к лучшим психирам Ойкумены. Ему порекомендовали маркиза – судьба умеет шутить! – Трессау с Ларгитаса. Но маркиз был стар, болен и не принял заказа, посоветовав обратиться к баронессе ван Фрассен, восходящей звезде пси-медицины, прошедшей спецподготовку на Сякко. Осмотр произошел без ведома Джессики и Давида – закон разрешал подобную меру в отношении несовершеннолетних, пострадавших от кратковременного рабства. После осмотра баронесса ван Фрассен отметила, что патологических нарушений не видит, а значит, радикального вмешательства не требуется. В дополнение к диагнозу она уведомила Луку Шармаля, что по косвенным признакам может предположить у Джессики в будущем образование пастырского синдрома с повышенной созависимостью и элементами угоднического поведения…
Если опустить научную тарабарщину, ван Фрассен предполагала в пациентке гипертрофированную склонность к спасательству. Помочь, вытащить из передряги, оказать услугу, собрать деньги на лечение… Так рубцевалась рана, полученная в результате пребывания в рабстве. Отдайте внучку в спорт, сказала баронесса. Силовые виды; еще лучше, какие-нибудь единоборства. Это перенаправит эмоциональные потоки, распределит их, уравновесит.
Нет, ничего этого Джессика Штильнер не знала. Тайна, думала она, сжимая шпагу. Чужая тайна. Маэстро в курсе, но он будет молчать. Дон Фернан – брат его невесты, родич, близкий человек. А главное, я не нужна здесь, на Сечене, я лишняя…
Еще вчера, только-только прилетев и увидев маэстро, она поняла, что перед ней – человек, целиком поглощенный какой-то задачей. Непосильной задачей, невозможной и жизненно необходимой. Словно потребовалось взвалить на плечи целую планету, и крутись как знаешь! Вся пластика Диего Пераля криком кричала об этом. Присутствие Джессики, ринувшейся защищать маэстро от посягательств Великой Помпилии, мешало выполнению поставленной задачи. В первую очередь мешало потому, что она, Джессика Штильнер – женщина. Коллантарии-женщины не мешали, а Джессика – да, и точка. Раньше Джессику обрадовало бы такое неравнодушие маэстро к ее особе, но сейчас она даже не стала доискиваться до причин.
– Один билет до Террафимы, – скажет Джессика через пять минут и двенадцать секунд, глядя на заставку космопорта в сфере коммуникатора. Ей будет слегка неловко перед братом, которого она сорвала с Китты, но Джессика решит, что с Додиком она разберется позже, когда все наладится. – Класс люкс. Со мной будет домашнее животное. Разрешение на транспортировку оформлено. Какое животное? Рептилия, королевская кобра. Не беспокойтесь, она бесконфликтна. Юдифь, ты бесконфликтна? Полагаю, она проспит всю дорогу. Да, еще холодное оружие. Оформите пломбировку на время рейса. Нет, только холодное. Уверяю вас, больше ничего и никого! Счет вышлите на этот номер…
Баронесса ван Фрассен не ошиблась в диагнозе.

Контрапункт 
из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы» 

Кончита:

Я смущаюсь!

1-й репортер:

Сеньорита!
Дело будет шито-крыто,
Все тип-топ, крутое шоу…

Кончита:

Я стесняюсь!

2-й репортер:

Хорошо же!
У стеснительных красоток
Рейтинг крепкий и высокий!

Кончита:
(с подозрением) 

Рейтинг?

3-й репортер:

Есть такая штука,
Без неё не жизнь, а мука,
Если ты умом не вышел,
Рейтинг подними повыше,
Если ты урод порою,
Рейтинг пусть стоит горою…
Как у нашего поэта
С этим делом?

Кончита:

Дело это
У него стоит покамест,
Если помогать руками…

Репортеры:

Мы поможем! Мы подскажем!
Мы и снимем, и намажем,
И поддержим, и направим,
И ускорим, и восславим,
Воплотим и в сталь, и в камень,
Языком, душой, руками,
Завернем и в шелк, и в ситец –
Только, детка, согласитесь!

Кончита:
(решается) 

Ах, теряю честь свою!
Что же дать вам?

Репортеры:

Интервью!

Глава пятая
Кое-что о любви

I 

– Вы уверены, что она нас найдет?
С опозданием Диего понял, сколь двусмысленно прозвучал его вопрос. Кто «она»? Разумеется, маэстро имел в виду Карни. Но для коллантариев слово «она» вполне могло относиться и к флуктуации, рою космической мошкары, и к стае хищных жаб.
– Нисколько в этом не сомневаюсь.
– Правда?
– Конечно. До сих пор же находила?
Пробус был сама уверенность. Лишь подергивался уголок рта, да под глазом билась, трепетала синяя жилка. Улыбка? Гримаса? Нервный тик? О да, вопрос оказался не только двусмысленным, но и дурацким. Интересно, а кого имел в виду Пробус?
Маэстро насиловал собственный рассудок. Пытался сосредоточиться на пустяках, отвлекал себя игрой слов, случайными мыслями, пустыми разговорами. За всей этой мишурой в глубине души крысой в норе притаился страх. Все закончится хорошо, а значит, плохо. Они вернутся на Сечень, живы-живехоньки, пойдут пить чай или водку, лягут спать в постели со свежим, хрустящим бельем, с головой накроются одеялами, пуховыми одеялами в сатиновых пододеяльниках, детской защитой от демонов, притаившихся в платяном шкафу – предатели, лжецы, они окунутся в плотскую жизнь, как купальщица в озеро, а Карни останется здесь, в лживой иллюзии, в плену дьявольского театра, скрывающего черную адову бездну за раскрашенным картоном небес, в глухих карманах сцены…
Второй раз в жизни у маэстро дрожали руки. О, стыд! Двадцать лет назад зеленый новобранец Пераль трясся накануне первого сражения, не зная, чего боится больше – смерти или позора. И вот сейчас он трясется опять, перед несомненным безумством – очередной попыткой воскрешения Карни. Новобранец, криво ухмыльнулся Диего. Воистину комедия: я – вечный новобранец. Кто рискнет назваться мастер-сержантом в деле, способном посрамить святых угодников и устрашить отважнейших героев? Отец, тебе нравится эта реплика? Проклятье, я выражаюсь, как премьер-любовник в провинциальной труппе! И вокруг меня под стук кастаньет пляшет блудливая красотка Кончита из самой знаменитой пьесы el Monstruo de Naturaleza, стучит каблучками, поет грудным контральто:

А любовь
мелькает в небе,
Волну венчает
белым гребнем,
Летает и смеется,
и в руки не дается,
Не взять ее никак!
О Эскалона, красное вино!

– Отставить Сечень! – приказал вчера профессор Штильнер. Где профессор успел нахвататься словечек из военного лексикона, осталось загадкой. – Слушай мою команду! Вы следуете на Хиззац. Туда, куда летели изначально, после старта с Террафимы. Задача ясна?
– Хиззац, так Хиззац, – пожал плечами рыжий. Невропаст глядел в стол с таким напряженным вниманием, словно хотел взглядом провертеть в столешнице дыру. – А на кой черт нам туда лететь? Пляжами баловаться?!
Коллантарии нервничали. Кусали губы, отворачивались друг от друга, изо всех сил старались не задеть плечом или рукавом человека, стоящего рядом; Диего – в особенности. Все прекрасно понимали: шансов вернуть девушку нахрапом, с первой же попытки, было с гулькин нос. Тем не менее, разочарование оказалось чрезмерным, прямо-таки оскорбительным, толкающим на скверные поступки. Коллант превратился в пороховой склад: брось искру – взлетит на воздух.
– Сеньор Пераль и сеньорита де Кастельбро стремились на Хиззац. Убедите девушку, что вы высаживаетесь на Хиззац.
– Как?! Мы уже сказали ей, что летим на Сечень.
– Я знаю, как, – прервал рыжего Гиль Фриш.
Продолжать гематр не стал. Расспрашивать его было бесполезно.
– Зачем? – спросил Диего.
Он тоже не стал развивать мысль. Громоздить одну ложь на другую? Эту роль маэстро уступал профессору.
– Хиззац для доньи Энкарны – символ успешного завершения путешествия. Надо использовать ее душевное стремление. Пусть она решит: все препятствия позади, вы у цели. Создайте ей максимально комфортные психологические условия…
Ей, подумал маэстро. А мне?
– Вы уверены, что это сработает?
– Уверен?! – взорвался профессор. Лицо его налилось кровью, бакенбарды встали дыбом. Научное светило превратилось в дворового кота, почуявшего соперника. – В чем тут можно быть уверенным?! Кто я вам? Господь Бог?! Это же феномен! Уникальная ситуация! Мы движемся вслепую, на ощупь, методом проб и ошибок…
Поговорили, в общем.
В финале Штильнер обрадовал всех известием, что на Хиззац в действительности лететь не нужно. Достаточно притвориться, и баста. В космосе донья Энкарна все равно не отличит одну планету от другой. Главное, вера. Вера, дамы и господа, горами движет. Обогнете Сечень, зайдете с черного хода, пейзаж вокруг изменится – вот вам, девушка, и Хиззац. Когда лететь? Прямо сейчас? Нет, завтра. Вы нуждаетесь в отдыхе. Молчать! Никаких возражений! Нервы, голубчики, нервишечки, нервулечки следует поберечь. Покой – вот в чем мы нуждаемся в первую очередь.
Вдали, из «Колесниц судьбы», несущихся по краю обрыва, эхом откликнулся битый палками Федерико, шут гороховый:

Нет покоя
без встречи с милой,
Нет покоя
без блеска шпаги,
Рай ли, ад ли,
нигде покоя нет.
Ах, где найти покой?

И вот теперь восемь всадников в компании безлошадного дикаря пробирались по каменистому, выжженному солнцем плоскогорью. Оно подозрительно напоминало Диего плато над Бухтой Прощания: бесплодное, все в известковых кавернах. Лошади ступали с величайшей осторожностью, их никто не подгонял. Даже астланин, что совершенно не было свойственно беспечному нраву Якатля, тщательно выбирал место для следующего шага – опасался подвернуть лодыжку, как это случилось с маэстро на памятном плато.
Нервулечки, гори они в аду, у всех были на пределе.
– Обратно поедем другой дорогой, – буркнул Пробус вполголоса. – Ну его в задницу…
Подбоченившись, координатор грозно обернулся на свой коллант: Пробус ждал возражений. Нет, спорить никто не захотел. Рыжий невропаст, и тот кивнул: плато раздражало даже его, заядлого спорщика.
Вместо крутого обрыва, какой нависал над Бахиа-Деспедида, впереди объявился пологий спуск. Глазам маэстро открылась цветущая долина: буйство зелени, лохматые шапки пальм торчат из кипени низовой листвы; пятна кармина, бирюзы и лимонной желтизны – тропические цветы, столь огромные, что их можно было разглядеть с любого расстояния.
Над цветами вились тучи мошкары.
Рой.
Старый приятель, улыбнулся Диего. Ну, здравствуй.
Карни медлила, но маэстро не сомневался: она возникнет в колланте с минуты на минуту. Рой умел учиться. Внезапность первых явлений девушки пугала коллантариев до полусмерти, и флуктуация это учла. Не надо бояться, говорила она на языке действий и поступков. Вот, видите? – я даю вам время привыкнуть. Девушка появится, когда вы будете готовы.
Вчера Карни тоже возникла не сразу.
«Ерунда! – сверлом ввинтился в сознание Диего сварливый голос профессора Штильнера. – Архичушь! Флуктуации, голубчик, не мыслят на людской манер. Да, рой ищет контакта с нами. Но у него принципиально иные мотивации, непостижимые для нас! Мы способны лишь предполагать…»
Пусть, согласился, а может, возразил Диего Пераль. Идите к черту, профессор, с вашими высоконаучными комментариями. Вы не бились с этим принципиально иным роем плечом к плечу, когда на коллант напала стая. Плечом к плечу – фигура речи, но ее поймет и гематр, а уж вы-то и подавно. Спасая нас, рой не жалел себя. У каждого свой побег на рывок, и Карни для роя – залог успеха. Плевать мне на его мотивации! Главное, он это делает.
– Ой, где мы?!
Проклятый Штильнер! Занятый мысленной беседой с воображаемым профессором, Диего снова проморгал момент, когда Карни возникла рядом. Лошадь под девушкой в испуге заржала, упираясь копытами в склон, чтобы не съехать вниз, в долину. Карни натянула повод, и кобыла, пятясь, выбралась на ровное место.
– Вы что, оглохли? Где мы? Вы же говорили…
Девушка наморщила лоб, вспоминая слова гематра:
– «Галлюцинативный комплекс стабилизировался!»
– Стабилизировался, – с истинно гематрийским спокойствием, чтоб не сказать, наглостью, кивнул мар Фриш. – Мы пролетели через червоточину.
– Червоточину?
– Она же «кротовая нора», она же подпространственный тоннель…
– Когда?
– …она же топологическая особенность пространственно-временного континуума…
– Когда, я спрашиваю? Где?!
– Только что. На подлете к Сеченю.
– Издеваетесь?
– Разве я бы посмел?
– Я и моргнуть не успела… Хлоп, а мы уже в другом месте!
– Переход был мгновенным. Мы все пережили то же, что и вы.
– Точно! Оглянуться не успел…
– Бр-р-рымс, и здесь!
– Разве так бывает?
– Хо-хо! В червоточине? Еще как бывает!
Коллантарии галдели стаей галок. Живописали стремительность перехода и хитрые кунштюки подлого племени червоточин. Мар Фриш готовился прочесть лекцию о свойствах «кротовин». На «отрицательной плотности энергии» его перебивали, и «квантовая гравитация» терялась в общем шуме, сходя на нет. За подобный спектакль Луис Пераль-старший уволил бы всю труппу без выходного пособия. Нет, Якатля оставил бы: дикарь счастливо ухмылялся, любуясь долиной. Рой исчез, растворился в море листвы цвета винной бутылки, но маэстро сердцем чуял: там он, дружище, никуда не делся. Ждет, наблюдает, готов прикрыть в случае чего. Не это ли прикрытие имел в виду мар Яффе, большой знаток вероятностей?
– Диего! А ты что молчишь?
Бездарность из бездарностей, худший актер театра, маэстро изо всех сил старался не сфальшивить, но понимал, что фальшь неизбежна. Отвращение, вздохнул он. Вот что я чувствую: острое, до тошноты, отвращение к самому себе.
– Да я и сам…
– Что ты сам?!
– Ничего не понял. Кстати, где мы? Кто-нибудь в курсе?
Пробус только и ждал вопроса маэстро. Он привстал на стременах, картинно обозрел окрестности из-под козырька ладони:
– Друзья! Друзья мои!
– Ну? – подыграл рыжий.
– Провалиться мне на месте! Это же Хиззац!
– Ну да?!
– Точно! Вот ведь повезло!
Диего всерьез испугался, что земля – или что тут вместо нее? – и впрямь разверзнется и поглотит Пробуса без следа. На их счастье, Вселенная приняла ложь помпилианца с отменным безразличием. Зато из Карни вышел зритель на славу: доверчивый и простодушный. Она вытянула шею, глядя туда, куда указывал координатор:
– Хиззац? Где?
– Да вот же он! Видите, дорогуша?
– Но там пустошь! А за ней какой-то горб…
– Этот горб и есть Хиззац.
– Но ведь Хиззац – это планета!
– Мы с вами под шелухой , голубка моя. Помните?
– Галлюцинативный комплекс?
– Умница! Я горд знакомством с вами!
– А вот я как съезжу вас по физиономии! Будете знать, как насмехаться!
– Я? Над вами? И в мыслях не держал…
– А можно мне… Ой!
– Что с тобой?!
Повинуясь приказу бедер и коленей наездника, жеребец Диего прянул вперед. Оказавшись вплотную к замершей в седле Карни, маэстро схватил девушку за руку, словно опасаясь, что дочь маркиза де Кастельбро вот-вот исчезнет.
По правде сказать, именно этого он и страшился.
Перед Диего распахнулся космос. Центральная звезда системы истекала животворным теплом, ее лучи пронизывали коллант насквозь. Что-то задерживалось, копилось, наполняя волновое тело силой: упругой, бурлящей. Бело-голубой шар Сеченя обрел новые оттенки – золота и изумруда; планета, стыдливая танцовщица, куталась в кисею атмосферной дымки. Товарки Сеченя, кружась деликатным кордебалетом, походили на шары из прессованного угля с редкими блестками слюды. В системе закручивались, пересекались, накладывались друг на друга эфирные эманации, заполняя собой все видимое пространство без остатка. Маэстро смотрел, как зачарованный, пока с опозданием не осознал: Карни видит то же самое! Ей не потребовалось касаться спутников-коллантариев: она захотела – и увидела. Душа и плоть, всплыли в памяти слова профессора. В большом теле они едины. Значит ли это… Желание и воплощение, мысль и действие – неужели здесь они тоже одно целое? Не в этом ли суть жизни флуктуаций? В едином мыследействии ? В блаженстве, к которому Диего Пераль лишь изредка приближался на пике куража, в острейшие моменты схватки, когда порыв, не успев оформиться в мысль, приводит в движение руку с клинком, когда исчезают дистанция и время, когда ты забываешь все и вся…

…что именно ты забыл сейчас?! Круазе, растерянно отвечает Диего, глядя, как шпага маэстро катится в знакомый угол. Я забыл круазе… 
…и видит слезу на щеке дона Леона. 

– Я научилась! Я умею! Сама!
Будь девушка не в седле, она бы запрыгала от восторга. Дон Леон, вспомнил маэстро. Слеза на щеке учителя. Влага на моей щеке. Давно и сейчас: единый миг. Он смахнул предательскую слезу, пока Карни не увидела. Непосредственность ребенка, переменчивость весенней погоды, восхищение, порыв… Это Карни, настоящая!
– Хиззац?
– Хиззац, – подтвердил Гиль Фриш.
– Какой красивый! Я не зря его выбрала!
– У вас прекрасный вкус, сеньорита.
– Чего же мы стоим?!
Карни тронула повод, намереваясь пустить кобылу обратно через плоскогорье.
– Не сюда, ласточка, – остановил ее Пробус.
– Почему?
– Лошадку пожалейте! Рытвины видите? Вы что, хотите, чтобы ваша красавица переломала ноги?
– Но нам ведь надо туда?
Карни указала на холм: фальшивый Хиззац.
– Туда, голубонька, туда. Но мы же с вами герои? Мы поедем по-геройски, в обход: дольше, зато надежней. И лошади нам спасибо скажут…
Пробус и мертвого уговорит, мрачно думал Диего, наблюдая, как девушка без возражений следует за помпилианцем. Мне бы его таланты! Проклятье! Язык мой – враг мой. Мне проще отрезать мерзкий язычишко ножом, чем трещать брехливой сорокой. А если не язык… Что тогда отрезать? Голову?!
Потеснив помпилианца, маэстро пристроился рядом с Карни. Испытывая смущение, для которого у Пераля не было ни одной внятной причины, опять взял девушку за руку. Коллант ехал по краю долины. Слабый ветерок нес ароматы цветов и влажной прели. Внизу, в хитросплетении зарослей, что-то двигалось, шевелилось. Я вижу, кивнул Диего. Рой, ты следуешь за нами. Оберегаешь, поддерживаешь, без слов намекаешь: все будет хорошо, у нас получится…
Хорошо, что без слов, отметил маэстро контрапунктом. Заговори рой – вдруг он окажется еще более скверным актером, чем я?
– На Хиззаце мы снимем дом…
– Бунгало.
– Почему бунгало?
– На дом у нас не хватит средств. То есть, может не хватить…
Планировать будущее, которое Диего звал прошлым – худшей пытки не изобрел бы и главный палач Эскалоны.
– Хорошо, бунгало! Ты найдешь работу…
– Охранником. Если повезет – помощником тренера…
– Почему не тренером? Ты же маэстро!
– Да, я маэстро…
– У тебя диплом!
– Диплом надо подтвердить…
– Ты подтвердишь! Я в тебя верю, мой ястреб!
Верю, вздрогнул Диего. Она верит. А я?!
– Ты подтвердишь диплом, и мы…
Ладонь Карни в его ладони начала таять. Стала бесплотной: туман под лучами солнца.
– Нет!

…а любовь
мелькает в небе,
Волну венчает
белым гребнем…

Сечень. Снег.
Девять человек, включая Пераля.
Энкарна де Кастельбро не вернулась с небес.

II 

Гулкий удар в окно прервал нить размышлений Криспа, заставив молодого человека вздрогнуть. По стеклу, оставляя за собой влажный след, полз слизняк – лепешка мокрого снега.
– Ироды! Охламоны!
Крисп выглянул в окно.
– Ужо поймаю – ухи надеру!
К арке, ведущей со двора на улицу, с гиканьем и свистом неслась ватага сорванцов. Следом, обутый в монументальные валенки, грузно топал бородатый дворник. Внешностью дворник более всего напоминал гематрийский шагающий танк «Нефилим». Над плечом он занес орудие возмездия – совковую лопату на мощном древке. Не догонит, оценил Крисп. Не сильно и старается. Мальчишки скрылись в арке, дворник погрозил им вслед кулаком, произнес ряд слов, которые в письменном тексте обычно заменяются звездочками, и вернулся на исходную позицию, возобновив расчистку дорожки. Слизняк сполз на покатый карниз, замер в нерешительности – и соскользнул вниз, пропав из глаз.
Крисп прошелся из угла в угол. Пушистый ковер с узором из цветов и сказочных птиц гасил звук шагов. Теплый – никакого подогрева не надо! – ковер был приятным на ощупь. На съемной квартире Крисп быстро привык разгуливать по гостиной босиком. Квартиру они сняли вдвоем с Эрлией. Квартира есть, Эрлии больше нет. А гематры прекрасно осведомлены, где унтер-центурион Вибий остановился и чем занимается. Можно перебираться в имперское представительство – гостевых апартаментов там хватает.
Я остался, подумал Крисп. Почему?
Он и сам не знал.
Мысль, прерванная ударом снежка, мерзавка такая, сбежала с концами. Крисп вернулся к столу, навис над голосферой с застывшим «стоп-кадром». Отхлебнул холодного чаю из граненого стакана в серебряном подстаканнике – чудесное приспособление встречалось только здесь, на Сечене. Нет, мысль не возвращалась. Тогда Крисп рискнул восстановить цепочку рассуждений в надежде, что та приведет его к беглянке.
Итак, факты.
Коллант совершил новый рейс. На планете коллантарии отсутствовали тридцать четыре минуты – на семь минут дольше, чем во время предыдущего полета. Точка старта – прежняя, точка приземления – полтора километра на северо-запад. Судя по угрюмым лицам коллантариев, попавших в поле зрения камеры, вторая попытка закончилась не лучше первой. И еще – «Хиззац». Единственное слово, какое Крисп сумел разобрать. Планета, куда коллант, изначально стартовав с Террафимы, доставил объект «Маэстро».
Далее, Яффе и участники колланта минимум дважды встречались с профессором Штильнером, доктором теоретической космобестиологии и автором теории энерговолновых взаимодействий в колланте. Возможно, поэтому коллант до сих пор торчит на Сечене: здесь обретается научное светило, в чьих консультациях нуждается мар Яффе. Вытащить строптивого профессора на Таммуз или Элул – та еще задачка! С досье на профессора Крисп успел ознакомиться, а значит, имел представление о золотом характере светила.
И наконец, час назад у Криспа состоялась беседа с аламом Яффе.
– …услуга за услугу. Мы пошли вам навстречу, вернув Пробуса и его астланина. Теперь мы ожидаем от вас того же. У нас есть ряд вопросов к Диего Пералю в связи с известными вам обстоятельствами. Разумеется, под гарантии неприкосновенности. Если нужно, письменные. Господину Пералю не причинят вреда: ни ментального, ни физического…
Он не ожидал, что это будет так трудно: назвать объект по имени. Сохранять вежливость. Гарантировать безопасность человеку, чью голову Крисп с наслаждением продырявил бы выстрелом из лучевика. Лучше – из антикварного револьвера со свинцовыми пулями, чтоб мозги по стенкам… Великий Космос! Он справился. Назвал по имени, с приятной улыбкой. Дай Яффе согласие, и СБ Помпилии выполнила бы свои обязательства. Объект «Маэстро» никто не тронул бы и пальцем. Вероятно, объект мог бы умереть впоследствии от случайного пищевого отравления – скажем, через месяц или два. Или остаться в живых. Или… Пожертвуй мар Яффе объектом, и Крисп получил бы ответ на кое-какие вопросы сразу, не перекинувшись с «Маэстро» даже словом.
– Диего Пераль не является моим подчиненным. Обратитесь к нему лично. Если он решит встретиться с вами и дать показания…
Ловко, оценил Крисп. Гематр, как говорят мелкие уголовники, «соскочил с базара», не сказал ни «да», ни «нет». Дожать ситуацию? Связаться с объектом, сослаться на Яффе, предложить встречу? Скорее всего, объект откажется. Впрочем, из самого краткого разговора можно извлечь информацию: формулировка отказа, интонации, мимика. Складывать зернышки в закрома – хлеб с маслом аналитика. Крисп представил встречу с объектом и понял, что не сумеет себя заставить. Эту квартиру они сняли вдвоем с Эрлией. Квартира есть, Эрлии нет. Да, Яффе все объяснил: объект – коллантарий, особые ментальные свойства, объект защищался…
Нет, оскалился Крисп. Это выше моих сил.
– Вы могли бы на него повлиять. Мы же убедили Пробуса вернуться в коллант!
– Позвольте усомниться. Диего Пераль – не из тех людей, на кого легко повлиять. Но я готов передать ему, что вы желаете встретиться с ним для беседы.
– В таком случае – не стоит.
– Как скажете.
Яффе отключился, а Криспу потребовалось добрых пять минут, чтобы унять дрожь в руках, и еще десять – чтобы вернуть себе способность трезво мыслить.
Формально гематр ушел от ответа, но это уже не имело значения. Паззл сложился: привлечение профессора Штильнера, завуалированный отказ выдать объект «Маэстро», повторный выход колланта на орбиту Сеченя… Мар Яффе, считай, открытым текстом заявил: я провожу важные эксперименты, и объект в них – ключевая фигура. Как минимум, существенная. Значит, кровь из носу надо выяснить цель этих экспериментов. Цель, суть, методику. Жаль, нельзя похитить объект и вытрясти из него всю информационную требуху под психотропами. Еще лучше, при помощи телепата. Всегда найдется небрезгливый телепат без лишних моральных принципов. Такие ценят высокие гонорары и будут рады оказать услугу Великой Помпилии…
А потом – расстрелять!
…меня заклинило, признал Крисп. Как у Эрлии, объект превращается для меня в ходячую фобию, в идею-фикс. А он ведь в колланте не один. И вообще, если наблюдение за коллантариями на Сечене не дает ощутимых результатов – есть и другой путь. Большое тело! Вот же ты, вертихвостка-мысль, которую спугнул гадский снежок!
Большое, дери его под хвост, тело!
Даже не пытаясь унять возбуждение, Крисп опять забегал по гостиной. Он бормотал невнятицу, резко останавливался, взмахивая руками, словно крыльями – и вновь топтал ковер босыми пятками: птиц, цветы, узоры. Казалось, он – зверь на манеже, и укротитель подгоняет его хлыстом. Объявись кто сейчас в квартире, принял бы молодого человека за безумца. Ну конечно же, большое тело! Сечень – захолустье, дичь, глушь, но корабли сюда ходят регулярно. Значит, на орбите есть спутники, станции слежения, навигационные посты… А они работают не только в оптическом, но и в волновом диапазоне. Они должны были засечь коллант! Дайте, дайте нам эти данные: траектория, скорость, максимальное удаление, спектральные характеристики…
Все, что есть!
Упав в кресло, он в два касания вызвал диспетчера представительства Великой Помпилии – номер Крисп загодя вбил в «горячий список». Напоминать о себе, к счастью, не пришлось: настырный унтер-центурион успел примелькаться, и диспетчер сразу его узнал.
– Отправьте запрос в службу орбитального слежения Сеченя. Требуются данные наблюдений околопланетного пространства во всех волновых диапазонах за истекшие трое суток… Да, все! Зачем? Придумайте что-нибудь! Собираем материал для научной работы, нужна статистика… Какой работы? Да какой угодно! Это открытые данные, пусть делятся! Вот: «Динамика восстановления метрических характеристик континуума после РПТ-маневров внутри звездных систем»! Записали? Действуйте! Как получите данные, быстро пересылайте мне.
Ухмыляясь, Крисп откинулся на спинку кресла. С названием-то лихо получилось! А главное, задница чует: мы на верном пути. Данные, даннюлечки, даннюшечки…
Оглушительная трель дверного звонка ударила по нервам.
– Кого там черти несут?!
Черти принесли востроносого усача в форме: синие стеганые штаны и куртка, ремень с бляхой, меховая шапка с кокардой. На боку – сумка из скрипучей кожи, в руках – пакет со знакомой пломбировкой. Усач нервничал: его плотно зажали «в клещи» Веник со Шваброй. Сладкая парочка снимала квартиру на первом этаже, аккурат под апартаментами Криспа. Как они успели засечь и перехватить безобидного почтальона, оставалось загадкой.
Оперативники, с завистью подумал Крисп. Стоять босиком на пороге квартиры было зябко. Крисп переминался с ноги на ногу, в отличие от Швабры с Веником, обутых в ботинки на толстой подошве, и это служило еще одним поводом для зависти.
Физиономии скорохватов, и раньше не блиставшие особым оптимизмом, сейчас приняли и вовсе похоронное выражение. Оба красноречиво косились на пакет в трясущихся руках почтальона. Неужто ознакомились? Что там, внутри? Приказ на разжалование в рядовые? Бомба? Расстрельный приговор с посмертным поражением в правах?
– Прощения просим, – пискнул усач. С ловкостью профессионального шулера он выхватил из-под пакета бумажный бланк. – Не вы ли господин Вибий будете?
– Был, есть и буду.
– Душевно рад, – усач откашлялся, тщетно пытаясь придать себе хоть толику солидности. – Вам бандероль. Извольте расписаться.
О документах, удостоверяющих личность, почтальон даже не заикнулся. Крисп расписался в ведомости антикварной шариковой ручкой и тут же, прямо в дверях, вскрыл пакет. Секретные документы так не пересылают, значит – можно. Почтальон предпринял робкую попытку ретироваться, но Веник со Шваброй подавили мятеж в зародыше. Молодцы, оценил Крисп. Пусть ждет, кот усатый. Кто дурные вести принес? Кому, если что, голову рубить, как предки завещали?
В конверте обнаружился гербовый бланк. Стандартный микрочип был вшит в правый верхний угол.
«…присвоить… Криспу Сабину Вибию… внеочередное воинское звание обер-центуриона…» Подпись, голографическая печать. Из конверта в подставленную ладонь Криспа выпали новенькие петлицы с троицей орлов на каждой. Он поднял взгляд и едва ли не впервые увидел улыбки на лицах Веника и Швабры. Знали, сволочи! А стояли, как на поминках…
– Разыграли, гады!
Швабра подмигнула, Веник хмыкнул.
– Держи, любезный, – Крисп пошарил в карманах. – Заслужил.
– Благодарствую, барин! – почтальон чуть не плакал, глядя на золотой сеченский пятирублевик. Похоже, усач уже себя похоронил и теперь воскрес для запоя. – По гроб жизни!.. свечку поставлю, и детям закажу молиться, и внукам…
Топот бедняги затих этажом ниже. Хлопнула дверь подъезда.
– Я проставляюсь! В семь, «У деда Панаса».
– Так точно, ваше высокоблагородие! – гаркнули оперативники.
Вернувшись в гостиную, Крисп перечитал приказ. Надо же, обера дали. Круто! Полюбовался на петлицы: жаль, формы нету, нацепить не на что. Привыкай к новому званию, твое высокоблагородие! Что-то смутно мелькнуло в памяти, и на сей раз Крисп успел схватить юркое воспоминание за скользкий хвост. Половой. В трактире. Позавчера. Величал «вашим благородием», а под конец… Ваше высокоблагородие! Крисп взглянул на дату, стоявшую в приказе. Ну не мог, не мог половой этого знать! Хотел угодить клиенту, вот и повысил в звании…
Фаг!
С этой работой параноиком станешь, подумал обер-центурион Вибий.

III 

– Ну чего, чего вам не хватило?!
Всю дорогу Пробус молчал, как рыба. По колено проваливаясь в снег, коллантарии угрюмо брели по целине, выбрались на укатанный тракт, вернулись во двор усадьбы под причитания сердобольного Прохора – молчал Пробус, ни слова, ни полслова….
Прорвало его в столовой:
– Золотце! Что же вы творите?! Я, понимаешь, соловьем разливаюсь, под ноги ковриком стелюсь… Дамочку вашу убалтываю, вам, можно сказать, все на блюдечке – а вы?! Кто ее, в конце концов, должен спасать?!
– Ему сабля дороже бабы! – буркнул из угла рыжий.
– Точно!
– Таскает туда-сюда, как так и надо…
– Долго мы будем мотаться дерьмом в проруби?!
– По твоей милости, между прочим!
– Эй, ты вообще слышишь, что тебе говорят? Язык проглотил?!
Что-то произошло с Диего Пералем. С Диего, с усадьбой, со всем миром. Вселенная потемнела, словно все звезды, какие есть на кругах Господних, погасли в одночасье. Остался тонкий луч, идущий невесть откуда. Тонкий луч, и круг света во тьме, и маэстро в круге. Отец, подумал Диего. Он не знал, к кому обращается: к отцу земному или небесному.
Отец, твоя работа?

Диего (в круге света): И я это слушаю? И мой желчный пузырь не лопнул от ярости? Дома за такое обращение в лицо наглецу летела перчатка. В армии нож вонзался под ребра, без лишних формальностей. На рынке кулак выбивал хаму все зубы. А я молчу? Глотаю оскорбления?! Да, молчу и глотаю. Я заслуживаю неизмеримо большей кары, чем эти, в сущности, справедливые упреки. Я нелеп и смешон – шут, паяц, жалкий актеришка…
Тьма взрывается оглушительным хором:
– Да ты ее хоть чуточку любишь, а?
– Полегче, брат! Не любил бы, послал бы нас в черную дыру…
– Он бы послал! А мы бы пошли?!
– Ему наши проблемы по барабану…
– Значит, мало любит!
– Меньше, чем саблю!
– Ты о чем с ней говорил? Ты хрень какую-то нес!
– Ты ее в малое тело тащить должен! А ты что?!
– Навешал лапши на уши: бунгало, охранник, диплом…
– Я все слышал!
– Вы специально говорили о плотском? Обыденном?
– А ты его не выгораживай!
– О том, что интересует человека в малом теле? Хотели настроить ее на переход, да?
Диего (в круге света): Нет. Ни о чем таком я не думал.
– Настраивал он! Настройщик хренов…

Скрип двери.
В зыбком мерцании на краю Вселенной появляется профессор Штильнер. Снежинки тают в бороде и шевелюре профессора, превращая опоздавшего гостя в сеченского духа зимы – Морозного Деда.

Штильнер (машет руками): Продолжайте, продолжайте! Не обращайте на меня внимания!

Он не хочет мешать разбору полетов. Пытаясь стать незаметным, устраивается в кресле с львиными лапами. Кресло скрипит громче, чем дверь, жалуется на насилие. Профессор сопит, шмыгает носом; вспомнив, что надо бы снять шубу, выбирается из львиных объятий. Быть незаметным у него получается хуже, чем у слона в посудной лавке.
Сжалившись над профессором, мерцание гаснет. С ним исчезают и все звуки, производимые Штильнером.

Диего (в круге света): Вот так и я. Стараюсь, а толку – с гулькин хрен. Стать с Карни единым целым? Как?! Суфлер, подскажи! Как с рапирой? Когда мы на Хиззац высаживались, я о рапире даже не думал. Я знал, что она потеряна для меня, потеряна навсегда…
– Все вы, мужики, одинаковые! Козлы похотливые!
– А как до дела – только блеять и могут!
– Вы не правы.
– Это я не права?
– Это мы не правы?!
– Сеньор Пераль спас мне жизнь.
– Ну и что?
– Он не ожидал никакой выгоды.
– Так ты мужик! Да еще и гематр! Чего ж тебя не спасти-то?!
– Значит, можешь, брат?! Вперед!
– Тащи ее!
– Кончай эту пургу грузить: бунгало-шмунгало…
– Про любовь давай!
– Огонь. У нас на Тире говорят: любовь сродни внутреннему огню. Когда двое любят, их пламя становится единым. Это, конечно, метафора, ей аккумулятор не зарядить…
– Точняк, брат! Никакая не метафора! Вот у меня, помню, любовь была…
Диего (в круге света): Я встаю перед Карни на одно колено. У отца есть фарс «Ученица шута», там похожая сцена. Встаю на колено, объясняюсь в любви. Вокруг – коллантарии. Смотрят, слушают. Дают советы, подбрасывают реплики. Прерывают ценными указаниями. Люби крепче! Ярче! Звонче! Веселее, болван! Я люблю крепче, звонче и веселее. Я изъясняюсь белым стихом. В рифму, придурок! Я изъясняюсь в рифму. Строку короче! Я укорачиваю строй. Руку сюда, ногу туда! Боже мой, я на все согласен, если это поможет. Воскрешение? Меня забросают гнилыми помидорами…
Пробус: Вы уж постарайтесь, герой вы наш! Вы воевали?
Диего (в круге света): Воевал.
Пробус: Друзей спасать доводилось? Сослуживцев?
Диего (в круге света): Да.
Пробус: Вот! И мар нашего Фриша спасли, за что вам большое человеческое спасибо! Жизнью, понимаешь, рисковали! А тут и рисковать ничем не надо! Спасайте нашу деточку в полное свое удовольствие! С небес на землю! Соберитесь, настройтесь, вцепитесь в нее… Жаль, вы не помпилианец! Взяли бы ее в корсет , она бы за вами, как миленькая, побежала…

Света становится меньше. Его хватает только на лицо маэстро.

Диего: Корсет? Я не модистка. Я мало что смыслю в корсетах. Но я действительно ничем не рискую. Мне в колланте ничто не угрожает. Ни мне, ни Карни. По-настоящему я был счастлив всего один раз, когда с рапирой в руках стоял между Карни и стаей звездных бесов. Я делал то, что умею. А сейчас? Я выхожу в космос, как на задний двор усадьбы, и что? Вот она, Карни, рядом. Сердится, смеется, строит планы на будущее. Изумляется, наивно верит всему, что ей рассказывают. Она – живая. Мы вместе. Все хорошо. От чего ее спасать? Откуда вызволять? Видит Бог, ничего в этой жизни я не желаю так страстно, как воскресить Энкарну де Кастельбро! Здесь и сейчас, в бренной земной оболочке, я готов пожертвовать спасением собственной бессмертной души ради спасения тела Карни. Но под шелухой  меня накрывает дьявольское наваждение: Карни жива. Значит, все хорошо.
Чей-то голос (в нем можно узнать голос Луиса Пераля, а может быть, самого Диего спустя много лет): Ты стараешься?
Диего: Я стараюсь.
Голос: Ты честен в своих попытках?
Диего: Я честен. Но фальшь…
Голос: Какая фальшь?
Диего: Я все понимаю умом. Но ума недостаточно! Ощущение благополучия, чувство, что Карни со мной, что кошмар закончился… Я не могу! Мне не превратить желание в действие! Я не обитатель бездн, у которых действие и желание – суть одно! О, если бы нам грозила опасность! Уводить Карни от погони, защищать, спасаться бегством, искать убежища на планете, в малых телах… Господи, пошли нам врага! Врага, от которого будет одно спасение – бегство на планету! Смилуйся, Господи…
Голос: Умей коллантарии читать чужие мысли, ты бы обрел врагов немедленно. И в куда большем количестве, чем надеялся.

Свет гаснет.

IV 

– Как мы уже сообщали, вчера войска генерала Лефевра с четвертой попытки взяли штурмом монастырь Сан-Хозе и захватили мост через реку Эрраби, завершив таким образом блокаду Бравильянки…
Жирный черный дым. Он лениво ползет над развалинами монастыря. Изуродованная ядрами башня бессильно щерится старческим оскалом, лишившись половины зубцов. Из пролома в стене свисает мертвец в грубой монашеской рясе. Левая рука оторвана по локоть. Камера дает приближение, чтобы зрители могли полюбоваться кровавыми лохмотьями плоти и белыми осколками кости.
Пальцы уцелевшей руки – синие пальцы с черными ногтями – закоченели на рукояти сабли. Мертвец так вцепился в ржавый обломок, словно от этого зависит его приговор на Страшном суде.

…Равнодушные шестерни перемалывают в кровавую кашу руки юного дона Фернана. Проходит год – и новые, подаренные Ойкуменой пальцы наследника рода Кастельбро сжимаются на рукояти шпаги… 

«Где ты сейчас, молодой маркиз де Кастельбро? Сколько лёту с Сеченя до Террафимы? Ты уже в Эскалоне? Сумел добраться до Бравильянки? Нет? Проклятье, я должен быть рядом с тобой! Должен, но не могу. Святой Выбор, сожри тебя сатана! Выбор из двух зол, собор в Эскалоне, на площади Превознесения – я бывал там. Приходил, стоял, молчал. Никогда ни о чем не просил. Знал: что ни выбери – горько пожалеешь. Ты сам нашел меня, Святой Выбор: здесь, с изнанки черных небес Ойкумены. Я выбрал позор и жизнь. Нет, не свою! Своей жизнью я бы пожертвовал с радостью. И что же? Я выбрал, и бьюсь в каменную невероятность воскрешения, как в крепостную стену…»
Звенит гитара Шуко Кальдараса, доктора изящных искусств:

…у мужчины
в душе смятенье,
Путь мужчины –
враги и войны,
Где, скажите,
найти ему покой?
Ах, где найти покой?!

– …Развивая успех, войска генерала Лефевра перешли реку по захваченному ими мосту. Сейчас бой разворачивается в предместьях Бравильянки. Вы можете видеть, как идут в атаку «кровавые уланы», получившие свое прозвище не только за цвет мундиров…
Палят пушки с вершины холма за рекой. Рыжие вспышки выстрелов на миг разрывают плотную завесу порохового дыма, и та смыкается вновь. Картечь выкашивает виноградники вместе с прячущимися в них партизанами-герильяс. Горят оливковые рощи и фруктовые сады. Багровая лава уланов затапливает долину, приближается к неровной линии кустов и деревьев.
Сто шагов… пятьдесят… тридцать…
Залп! Скрывавшиеся в высокой траве стрелки встают на колено, разряжают мушкеты в имперских кавалеристов. С тридцати шагов промах исключен. Тяжелые пули буквально сносят авангард. Всадники вылетают из седел, лошади бьются в агонии. Топча раненых, мертвых и умирающих, вперед несутся те, кого авангард уберег, закрыл от пуль своими телами.
Залп! Вторая цепь стрелков ждала до последнего. Они палят с пятнадцати шагов. Атака увязает в мешанине ужаса: крик, хрип, истошное ржание, конвульсии содрогающихся на земле тел, конских и человеческих. Уцелевшие поворачивают назад, отступают, бегут. Редкие выстрелы вдогонку тонут в победных криках ликующих бравильянцев…
Дьявол пляшет на костях. Стучит кастаньетами:

…путь мужчины –
огни да битвы,
Цель мужчины –
уйти достойным,
Где, скажите,
найти ему покой?
Ах, где найти покой?

Вирт – дьявольский искус! Гореть в геенне тому, кто его придумал. И Диего Пералю, рыбке, клюнувшей на этот соблазнительный крючок – вместе с изобретателем. Шлюха-Ойкумена подобрала-таки ключик к маэстро, доселе равнодушному к ее бесчисленным соблазнам. Запись от дона Фернана, переданная Джессикой, сыграла роль другого крючка – спускового. Очень быстро маэстро выяснил: посредством уникома можно не только удаленно общаться и обмениваться сообщениями. Коммуникатор недаром назывался универсальным. Но из всего широчайшего спектра возможностей серебристой коробочки Диего Пераля сейчас интересовала лишь одна: прямой выход в вирт.
Это оказалось проще простого. Куда труднее было отыскать в безбрежном океане информации новости с Террафимы. Ойкумена жила своей жизнью, мало интересуясь локальной войной в диком варварском захолустье. Поиск по ключевым запросам выдал скудный улов. Однако Диего с маниакальным упорством, достойным лучшего применения, продолжил раскопки – ищущий да обрящет! Тематическая передача «Вихрь времен» все последние репортажи посвящала событиям в Эскалоне. От «Вихря времен» не отставал «Военкор». Плюс ежедневные сводки информагентства Лиги на Террафиме. Плюс пара «реконструкторских» ресурсов…
Все эти «плюсы», вопреки правилам арифметики, дали один большой жирный «минус»: Диего потерял сон. Вот и сейчас: два часа ночи, а маэстро намертво прилип к голосфере уникома.
– Несмотря на заявление генерала Лефевра о блокаде Бравильянки, имперским войскам не удалось полностью отрезать город от соседней провинции, также охваченной восстанием. Хотя все основные дороги, ведущие в город, перекрыты, с севера, через плоскогорье Монте-Кониферо, по контрабандным тропам в Бравильянку продолжают поставлять оружие, боеприпасы, продовольствие. Час назад наши камеры засекли вооруженный отряд численностью около пятидесяти человек, направляющийся на помощь защитникам города…
Ветер раскачивает верхушки корабельных сосен, превращая плоскогорье Монте-Кониферо в штормовое море. Под деревьями – мешанина теней и солнечных бликов. Камера ныряет ниже, скользит меж смолистых красновато-рыжих стволов. По тропе едет вереница всадников. Буйволиная кожа нагрудников, тусклый блеск запыленных кирас. Солнце вспыхивает на острие воздетой к небу пики, слепит глаза. Кто ты, богато одетый идальго на кауром жеребце? Не разглядеть лица под шляпой…
Дон Фернан?!
– …как сообщил наш специальный корреспондент, отряд, разминувшись с заслонами противника, благополучно добрался до Бравильянки и вошел в город со стороны предместья Лабарра…
«Искус превратился в запой. Как пьяница не в силах оторваться от вожделенной бутылки, так и я не могу заставить себя остановиться, выключить дьявольское устройство и завалиться спать. Завтра будет похмелье: красные от недосыпа глаза, гул в голове, вялость во всем теле…»

Насмерть всадник
коня загонит,
Сеньорита
подметки стопчет,
Не сойтись им
на этом свете,
Не сойтись им
за краем гроба…

– Появление роя – хороший знак! – завил сегодня, вернее, уже вчера профессор Штильнер, когда коллантарии выдохлись и угомонились. – Это подтверждает мою основную гипотезу. Рой понял, что мы, белковые тугодумы, наконец пошли на контакт. Наши цели совпадают: воплощение общей части колланта в малом теле. Отлично, работаем! И рой, и мы движемся на ощупь. Но главное, что мы движемся навстречу друг другу!
Общая часть колланта, подумал Диего. Он старается подбирать слова, этот профессор. Они все стараются. Вчера, споря с Пробусом, рыжий сказал: «Волновой клон, воспроизведенный флуктуацией!» И прикусил язык, едва увидел, что я стою слишком близко, что я слышу их разговор. Они в курсе, что я варвар. Мало того, я – религиозный варвар. Они боятся, что я начну задумываться: Карни, не Карни, не вполне Карни, совсем не Карни, не моя Карни… Боже, они смешны в своих тревогах, а я даже не имею права их успокоить. Как им не объяснить мне, что такое волновой клон, так и мне не объяснить им, что для религиозного варвара Карни останется прежней под любым именем, какое даст ей наука Ойкумены.
– Сеньор Пераль, для успешного… э-э-э… воскрешения доньи Энкарны нам необходим более тесный энергоинформационный контакт с базовым роем…
– Зачем вы это ему говорите? – прервал профессора Гиль Фриш.
– Зачем?! – изумился Штильнер. – Пытаюсь объяснить, что происходит. Ободрить, в конце концов! Рано или поздно…
– Вряд ли сеньор Пераль многое понял из ваших высокоученых объяснений. А даже если бы и понял – как это ему поможет? Ваши выкладки бессильны, профессор. Успех нашего дела лежит в области чувств и переживаний, и в этом деле вы сеньору Пералю не помощник. Никто не помощник.
– А мы? Мы все?!
– Мы в лучшем случае попутчики. Сожалею, но это так.
У Штильнера отвисла челюсть. Гематр, отвергающий логические выкладки? Гематр, апеллирующий к чувствам! Это ли не чудо из чудес?! К чести профессора, он быстро вышел из ступора:
– Вы правы, мар Фриш. Признаю. Вы правы, а вот я, похоже, ошибся кое в чем. Не стоило обманывать донью Энкарну и выдавать Сечень за Хиззац. Вам нужно лететь на настоящий Хиззац, по возможности повторив ваш маршрут с Террафимы. Если не весь, то хотя бы бо́льшую его часть.
– Очередной бзик? – буркнул рыжий. – Девушка нам и так поверила.
– Вам нужно объяснение? Извольте! Если воспроизвести маршрут и обстоятельства вашего первого рейса с максимально возможной точностью, это вызовет у сеньора Пераля соответствующие психоэмоциональные переживания, способствуя…
– Хватит, профессор! – взмолился Пробус. Координатор поднял над головой руки, словно сдавался в плен. – Вы нас уморите! На Хиззац, значит, на Хиззац. Не все ли равно, куда? В нашем положении хватаются за соломинку…

Ночь упала,
текут чернила,
Встало утро,
бела бумага,
День мелькает
пером гусиным,
Пишет время,
Господь читает…

«Соломинка. Пробус был прав. Как и все, я хватаюсь за соломинку – и боюсь, что она из тех соломинок, которые ломают хребет верблюду. Это все равно что оттаскивать себя за шиворот во время решающего выпада. Решимость и сомнения – два бешеных коня рвут меня на части. У этих коней есть другие имена: воскрешение и предательство. Если воскрешение сорвется, предательство лишится последнего оправдания. Есть ли вообще оправдания у предательства? Кто возьмется служить ему адвокатом?! Самоубийство – смертный грех. Да, я помню. Помню, черт дери! Эскалона – я хочу быть там, я не могу быть там, я не имею права хотеть быть там. Карни – я хочу, чтобы ты воскресла, я знаю, что мертвые не воскресают, я не имею права так думать. Господи, я схожу с ума! Два коня; два часа ночи, пять минут третьего. Спать! Бегом!»
…Стоп. А это что?
Проклиная свое безволие, задыхаясь от презрения к некоему сеньору Пералю, ничтожеству и тряпке, Диего ткнул пальцем в заголовок репортажа.
– …в столице жестоко подавлен голодный бунт горожан. Более трехсот мятежников прилюдно казнены. Глава миссии Гуманитарного Комитета Лиги на Террафиме обратился лично к императору Бонаквисте. В результате переговоров было достигнуто соглашение, и с завтрашнего дня Гуманитарный Комитет начнет целевые поставки продовольствия в голодающую Эскалону. Это должно снизить напряженность ситуации и предотвратить дальнейшее кровопролитие в городе…

Белый рыцарь –
перо голубки,
Черный ангел –
смола геенны,
Пляшут тени,
безмолвен танец,
Черен контур,
бела известка…

V 

На мангале ночью жарили мясо.
Угли и зола в чугунном коробе лежали горкой. Их слегка, на два пальца, притрусило снежком. Утро выдалось солнечным, снег под лучами стрелял острыми, кусачими искрами. Казалось, в мангале до сих пор тлеет огонь. На бортике стояла забытая, недопитая на треть бутылка пива.
– Вы знаете, что ваша дочь улетела с Сеченя? – спросил мар Яффе.
– Да, – кивнул профессор Штильнер.
Подняв с земли ветку с обломанным наискось концом, он поворошил угли. Летом, в сухую погоду, зола поднялась бы облаком, заставив профессора кашлять и тереть глаза. Сейчас же ветка лишь чертила в остывшем пепле странные, лишенные смысла иероглифы. Прах, подумал Штильнер. И еще: прах к праху. И еще: почему же я хочу поднять прах из могилы, возродить вчерашний огонь?
С утра профессора мучила мигрень. Это значило, помимо давящей боли в затылке, мизантропию, философичность и полную антинаучность размышлений.
– И знаете, куда? – настаивал Яффе.
– На Террафиму. Давид связался со мной по коммуникатору.
– Вас, как отца, это не смущает?
– Что именно?
– Допустим, непоследовательность поведения. Ваша дочь только что прилетела на Сечень, желая защитить сеньора Пераля от рабства. И вот, она уже летит на Террафиму, вслед за господином Пшедерецким. Вы бы могли побеседовать с ней, повлиять…
Многоточие, обозначенное Яффе, было очень профессиональным. В ответ профессор поморщился. Он знал, что Яффе все поймет правильно: собеседник морщится от головной боли, а не от раздражения. Ну, чуть-чуть от раздражения. Самую малость. Яффе это тоже поймет и даже рассчитает процент.
– На что повлиять?
Яффе молчал. Он сказал все, что хотел.
– Зачем? – изменил вопрос Штильнер. – Вам нужно, чтобы Джессика осталась на Сечене? Рядом с Пералем? Как защитница от рабовладельцев? Или… О Господи! Вы что, до сих пор лелеете планы их брака?
Разговор не клеился. Гематр стоял у голой по зиме ивы, сунув руки в карманы длиннополого пальто. Воротник поднят, легкий намек на сутулость, неизменность позы – статуя, монумент Неизвестному шпиону, и даже губы шевелятся не по-людски. Я устал, вздохнул профессор. Я ничего не делаю, и я чертовски устал. Утомился от безделья – они стараются, воскрешают, из кожи вон лезут, а что есть у меня? Только советы, и те дурацкие.
– Нет, – ответил Яффе. – Сейчас уже нет.
– Почему? Что нарушило ваши матримониальные мечты?
– Выпейте, профессор, – Яффе вынул правую руку из кармана. На ладони гематра лежала белая капсула с синей полоской. – Не бойтесь, это простое болеутоляющее.
– Простое?
– Его нет в аптеках. Но оно действительно простое. Воды?
Из второго кармана Яффе достал фляжку. Штильнер не сомневался, что во фляжке вода, чистая вода. Предусмотрительность гематра была сродни божественному промыслу.
– Спасибо, я так.
Капсула проскочила легко, как по маслу. Профессор не ждал чуда, во всяком случае, в первые секунды, и изумился, почувствовав, что боль отступает, гаснет, улетучивается.
– Вы волшебник.
– Нет, я всего лишь хорошо считаю. Присутствие вашей дочери осложняло задачу сеньора Пераля. Ему необходимо сосредоточиться на одной женщине. С этой точки зрения, отлет Джессики с Сеченя – благо. Вариант брака мы рассмотрим позже, в зависимости от удачи или провала экспериментов с воскрешением. Надеюсь, вы не сочтете цинизмом мой подход к делу?
Фляжка вернулась в карман, Яффе застыл в прежней позе, глядя на лед, подтаявший у берега.
– Еще не знаю, – Штильнер пожал плечами. – Что дальше?
– Дело не в сеньоре Перале, и даже не в Джессике Штильнер. Дело в вас, профессор.
– Во мне?
– Вы беспокоитесь о своей дочери?
– Разумеется!
– И вы не остановили ее? В Эскалоне – война. Не знаю, что там понадобилось господину Пшедерецкому, но война есть война. Подобный экстрим-туризм чреват последствиями. Я хочу, чтобы вы, как и сеньор Пераль, целиком сосредоточились на эксперименте.
– Я сосредоточен.
– Вы переживаете за дочь. Это отвлекает.
– Что вы предлагаете?
– Хотите, я ее верну? У меня есть такие возможности. На Китту, Хиззац, куда скажете. На Сечень не надо: здесь Пераль, ему это помешает. Все будет выглядеть, как цепь случайностей. У Джессики не останется выбора.
– Вы любите своих детей? – вдруг спросил Штильнер. – Вы, гематры?
Яффе долго молчал. Статуя статуей, но кажется, вопрос профессора зацепил в аламе некую больную струну, ударил под дых. Впрочем, пауза могла быть и результатом сложного расчета.
– Не ваше дело, – наконец ответил алам. – Не ваше с вероятностью девяносто два процента ровно. Но я отвечу: да, любим. Вы имели возможность убедиться в этом лично.
– Нет, не имел. Эмилия умерла родами.
– Мои соболезнования. Я не хотел задеть вас.
– Я тоже. Итак, мы оба любим своих детей: как умеем. Не знаю, что включает в себя ваша любовь… Но я никогда не соглашусь управлять Джессикой, словно марионеткой. Когда они с Давидом получали паспорта, я был уверен, что мои дети возьмут фамилию матери. Верней, деда. Шармаль – это пропуск в высшие сферы. Не фамилия – платиновая безлимитная кредитка. И что? Они записались Штильнерами. Не останется выбора, да? Извините, я отказываюсь от вашего предложения. Давайте сменим тему, а?
Яффе шагнул ближе:
– Эффект взаимообмена у коллантариев, – произнес он тем же тоном, каким предлагал вернуть Джессику. – Наблюдались ли такие эффекты в обычных коллантах? Или только в пассажирских? Или это – уникальный случай, как и все, что связано с коллантом Пробуса, и причиной всему – воздействие флуктуации?
Штильнер в упор смотрел на гематра. Сейчас профессор был очень похож на самого Яффе, когда аламу задали вопрос про любовь и детей.
– Вы, профессор, при участии флуктуации добились того, что у ваших детей смешались генетические расовые свойства обоих родителей. Теперь представим себе включение флуктуации в коллант, как полноценного коллантария. Какие эффекты возможны при таком раскладе? У вас есть гипотезы? Предположения?
Сломав ветку пополам, профессор бросил обломки в мангал.
– Нет, – вздохнул он. – Лучше вернемся к теме отцов и детей. Тем более, что мы от нее и не уходили. Я добился, свойства родителей смешались… Вы читали «Руководство к сочинению комедий» Пераля-старшего? Я прочел, этой ночью. Известно ли вам, что комедия должна преследовать следующие цели: подражать поступкам людей, рисовать нравы общества и нравиться зрителю. Последнее особенно важно! Комедия обязана пробуждать воображение зрителя остроумными выходками, а также возбуждать его волнение изображением страстей.
– Обязана, – повторил Яффе. – Должна. Такой деловой подход к искусству обязательно даст результаты. Теперь я не удивляюсь популярности Луиса Пераля. Хотелось бы, чтобы и сын драматурга взял на вооружение эти два слова: должен и обязан. Тогда мы гораздо быстрее добьемся положительного результата.
Штильнер улыбнулся:
– Вряд ли. Весь трактат Луиса Пераля посвящен правилам. Это разумные, четко выстроенные, обоснованные правила. В особенности мне понравился призыв смешивать в одной пьесе трагическое и комическое, а также концепция мнимо счастливых финалов. Представляете? Мнимо счастливых! Но в финале «Руководства…», словно в насмешку над добросовестным учеником, Пераль-старший пишет следующее…
И профессор озвучил цитату под аккомпанемент вороньего грая:
– А я себя на всю страну ославил тем, что писал комедии без правил!
– Билеты, – ответил мар Яффе. В беседе с профессором гематр усматривал какую-то особую, сложноорганизованную логику, малодоступную прочим людям. Впрочем, судя по предыдущим репликам, Штильнер не уступал ему в нарочитой алогичности разговора. – Билеты на Хиззац для вас и для меня. Я уже заказал их. Отель тоже забронирован, не беспокойтесь. Мы, конечно, могли бы воспользоваться услугами пассажирского колланта, но я решил отказаться от этого варианта.
– Шутите?
– Ничуть. Я рассматривал вариант своего присутствия в колланте Пробуса, как наблюдателя и аналитика, и вашего, как консультанта. Если угодно, играющего тренера. И вместе, и порознь, самым тщательным образом.
– И что?
– Я пришел к выводу, что это нецелесообразно.
Задрав голову, профессор Штильнер уставился в небо. Бледное, жиденькое небо накануне весны. Нецелесообразно, подумал профессор. Жаль. Я хотел просить его об этом, но теперь не стану.
– Спасибо за лекарство, – сказал он.

КОНТРАПУНКТ 
из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы» 

Секретарь:
(докладывает) 

Три тысячи храбрейших храбрецов,
И всяк горой стоит за Федерико!

Герцог:
(озабоченно) 

А что маркиз? Каков его отряд?

Секретарь:

Три тысячи подлейших подлецов,
И каждый рот уже раскрыл для крика!
Едва в мерзавца влепим мы заряд,
А шпагою добавим, вне сомнений,
Он завопит от ярких впечатлений,
Чтоб замолчать навеки…

Герцог:

Очень рад
Такому боевитому настрою.
А что же наши воины?

Секретарь:

Не скрою,
Их рты нередко изрыгают брань,
Но эта брань бесчестит вражью дрянь,
А значит, все ругательства – молитвы,
Звучащие в канун великой битвы!

Герцог:

Пожалуй, и маркизовы орлы
Для нас немало припасли хулы…

Секретарь:
(с пренебрежением) 

О, их хула – весенний теплый дождь!
Ты от врага лихих проклятий ждешь,
Ты жаждешь брани искренней и длинной,
Но если враг – дикарь и сумасброд,
Он грязной чушью наполняет рот,
Как рыночный дурак – размокшей глиной,
И пусть наш враг ретив, свиреп и зол,
Он сплюнет грязь себе же на камзол!

Герцог:

Отличный образ! Вы случайно…

Секретарь:

Да!
Поклонник я сеньора Федерико,
И сам себе шепчу порою: «Ври-ка!
Изящней ври! Изысканнее ври!»
И сразу все сжимается внутри,
И я уж не чиновник, а поэт,
И я…

Герцог:

Так вы сейчас соврали?

Секретарь:

Нет!
Мой принц, пусть враг вонзит в меня ножи,
Когда я вам скажу хоть слово лжи!

Герцог:

Похвально!
Значит, воинства равны,
Коль не глядеть с моральной стороны.
Я – идеал, а враг мой – плут и враль,
Такая вот расхожая мораль
Готова, лишь заполучив реал,
Лечь под любой настырный идеал.
При равных силах будет равным спор…
А кто у нас в союзниках?

Секретарь:

Сеньор!
За нас взвод академиков горой,
С Хиззаца политический герой,
Полк репортеров, блиц-канал вестей,
Продюсер «Ойкумены новостей»,
Филологов четырнадцать колонн,
Ведущих телешоу батальон,
Еще правозащитников орда,
Не знающих пощады и стыда,
Сто либералов с десяти планет,
Шесть демонстраций плюс один пикет,
Петиция в защиту – сущий бред,
Но два мильярда «да» и сотня «нет»!
С такой армадой мы уже, вот-вот,
Дорога нас ведет…

Герцог:
(удрученно) 

На эшафот!

Глава шестая
Господи, пошли мне врага!

I 

– Добрый день! Луис Пераль – это вы?
– К вашим услугам, сеньорита! – из кресла, запахивая домашний халат, с некоторым усилием поднялся седой, кучерявый как барашек, мужчина. – Приказывайте! Достать звезду с неба? Нырнуть за черной жемчужиной?
– Н-нет, – Джессика опешила от такого напора. – Не надо…
– Я хотела доложить, – буркнула служанка, топчась за спиной гостьи. – Да разве за ней угонишься, оглашенной? В мои-то годы…
От служанки густо несло едой. Рукава ее были закатаны по локоть, обнажая пышную, но мускулистую плоть. Повариха, сообразила Джессика. Шеф-повариха. Почему она открыла мне двери? Больше некому, что ли?
– Матушка Бланка, – представил шеф-повариху дон Луис. Это было странно: хозяин дома представляет одну из челяди. – Мой ангел-хранитель. Когда бы не она, я давно бы дремал под сенью кладбищенских ив. Что же до скромного имени вашего покорного слуги, так оно вам известно, сеньорита…
Он замолчал, улыбаясь.
Дон Луис ничем не напоминал сына. Если поза Диего, какую бы из поз маэстро ни принял, всегда говорила Джессике: «Опасность!» – язык тела его отца ясней ясного утверждал: «Безобидность!» В этом крылось свое обаяние, действующее на манер транквилизатора. Наверное, поэтому Джессика не сразу поняла, что говорит ей пауза, взятая Пералем-старшим. Великий Космос! Он держал паузу лучше, чем Эзра Дахан в молодости держал шпагу.
– Штильнер, – спохватилась Джессика. – Моя фамилия Штильнер. Для вас – Джессика. Я к вам не просто так, я ученица!
– Моя? – удивился дон Луис.
– Нет, вашего сына! Дон Диего… Маэстро готовил меня к турниру!
– Вижу.
– Как? Вы тоже умеете определять по общей моторике?
– Бог миловал, сеньорита. Иначе я никогда не рискнул бы объясниться в любви некоторым сеньорам, в том числе замужним. А так, знаете ли, объяснялся, и с успехом…
Унилингва дона Луиса была безукоризненна. Слово цеплялось за слово, вторые планы, дразня, маячили за очевидным. Он ведет беседу, сообразила Джессика, как я веду поединок. Нет, он это делает гораздо лучше.
– Мой сын, – объяснил дон Луис, щелкнув пальцами, – не слишком любит, когда его зовут доном Диего. Судя по интонациям вашей речи, сеньорита Штильнер, вы знакомы с этой его привычкой. Извините старика! Мне следовало бы сказать не «вижу», а «слышу». Я, к сожалению, косноязычен. И – позор! – я до сих пор не предложил вам сесть. Снимайте ваш рюкзак! Что у вас там, если не секрет?
– Кобра, – честно ответила Джессика.
Позади раздался грохот. Джессика обернулась, уверенная, что матушка Бланка уже лежит в обмороке. Но нет, матушка Бланка неслась вниз по лестнице с завидной резвостью – только пятки сверкали.
– Кобра? – заинтересовался дон Луис. – Настоящая?
– Да.
– Живая?
– Надеюсь, что живая.
– Не соблаговолит ли донья кобра познакомиться с престарелым комедиографом? Я уже не в том возрасте, когда обижают змей…
Джессика не сдержалась, хихикнула. Дон Луис умудрился сказать очень многое, не сказав, по сути, ничего. Они похожи, думала внучка банкира Шармаля, снимая рюкзак и откидывая клапан. Они с сыном очень похожи, а я дура. Отец беседует, как сын дерется. Ты еще думаешь, что жива, а ты погибла, и он прячет клинок в ножны.
– Юдифь, выходи!
– Выползай, – уточнил дон Луис, чуткий к нюансам.
Юдифь выползла. Приподняв голову на метр от пола, кобра уставилась на драматурга. Мелькнул быстрый, раздвоенный на конце язычок. Раздуть капюшон Юдифь не пожелала, демонстрируя то ли дружелюбие, то ли безразличие. Дон Луис, кряхтя, присел напротив кобры на корточки, сравнявшись с Юдифью ростом, и тоже показал рептилии язык. На этом безмолвный диалог завершился: Юдифь уползла в угол, где задремала, свернув кольца, а дон Луис выпрямился, жестами сетуя на проклятые годы.
У него были очень выразительные жесты.
– Вы совсем не боитесь? – спросила Джессика.
– Моя милая сеньорита, – в тоне драматурга произошли неуловимые изменения. Будь он фехтовальщиком, Джессика сказала бы, что дон Луис резко сократил дистанцию. – Я, конечно, дикий варвар с дикой планеты. Но я еще и доктор философии. Я закончил гуманитарный университет на Тишри. Девять лет я вертел Ойкумену, извиняюсь, на пальце, как эстрадный танцор вертит шляпу. Да и позже я не всю жизнь сиднем просидел в Эскалоне. Ваша змея – модификантка, иначе вы бы ни за что не выпустили ее из рюкзака. Телохранитель? Клапан, полагаю, свободно открывается изнутри. Кобра вольна в передвижениях, рюкзак – фикция, средство перемещения…
– Туше́, – рассмеялась Джессика.
И дон Луис кивнул, соглашаясь.
– Вот! Вот я тебе, зараза!..
В гостиную ворвалась матушка Бланка. Она размахивала тесаком для шинковки овощей, рискуя отсечь Джессике уши, а дону Луису – нос. До кобры матушка Бланка не добралась: на ней повисли двое. Джессика отбирала тесак, не слишком преуспев в этом деле. Дон Луис разразился целым монологом. Задыхаясь от усилий, он втолковывал разъяренной матушке, что защита хозяина дома – долг всякого верного слуги, и он крайне признателен своему доброму ангелу, но кобра безопасна, мила и приветлива, и да, ее нельзя рубить на ломтики, и нет, из нее не выйдет супа, и жаркого с розмарином, и начинить ее шкуру мукой со смальцем тоже, к сожалению, не получится…
Угомонить демона мести стоило превеликого труда. Опустив тесак, который Джессике так и не удалось отнять, матушка Бланка с тоской взглянула на Юдифь (жаркое! О-о, жаркое с розмарином…) и произнесла с величием королевы:
– Через час я подам обед.
– Через час нас здесь не будет, – прохрипела Джессика. В боку кололо, под ребрами плясал гад-танцор, вертел шляпу на пальце. – Я приглашаю вас в ресторан, дон Луис. Вас тоже, матушка Бланка. Столик заказан, ждет нас.
– Стара я по кабакам хаживать…
Движением руки дон Луис велел женщине замолчать.
– «Кеарот»? – спросил он. – В гематрийском квартале?
– Вы знаете? – удивилась Джессика. – Откуда?
Драматург вздохнул:
– В Эскалоне сейчас работают две ресторации и одно кафе. Все три – в кварталах, принадлежащих лидер-расам Ойкумены. Кварталы под охраной, голодным туда не прорваться. «Кеарот» у гематров, «Venite ad me omnes» у помпилианцев, «Манджаро» у вехденов. Вход по паспортам и особым приглашениям. Остальные заведения закрыты по причине отсутствия продуктов. Вы не вехденка и уж точно не помпилианка. Вы и на гематрийку-то не слишком похожи, но я имел смелость предположить… Кобра-телохранитель? Клянусь пылью кулис, это выдумка гематров!
– Клянусь пылью кулис, – повторила Джессика. – Надо будет рассказать дедушке.
– Он литератор?
– Нет, он банкир. Но он обожает художественные образы. Он ими лечится.
И Джессика Штильнер получила большое, чистое удовольствие, видя, как Луис Пераль – Чудо Природы, если верить энциклопедии! – не находит, что ответить. Туше́, подумала она. В самое сердце.
– Приятно видеть сеньориту, достигшую полного удовлетворения, – дон Луис раскланялся. Настроение собеседницы он читал, как открытую книгу. – Рад, что в этом поучаствовал. Я с благодарностью принимаю ваше приглашение. Было бы чудовищной несправедливостью огорчить вас именно сейчас, когда вы на пике ликования. Мы, артисты, похожи на бродячих собак. Мы никогда не отказываемся от брошенной кости. Иначе мы давно бы лишились всех покровителей, а в нашем положении это – непозволительная роскошь. Кроме того, у меня текут слюнки при одной мысли о «Кеароте». Надеюсь, после этого вы позволите мне нырнуть за жемчужиной для вас? В качестве платы за обед?
– Я возьму другую плату, – Джессика уложила рюкзак плашмя, чтобы Юдифи было удобней заползти обратно. – Вы поможете мне найти дона Фернана. Я говорю о маркизе де Кастельбро.
– Вы точно ученица моего сына? – с внезапной холодностью спросил дон Луис. – Я ведь могу и проверить.
– Да, точно.
– И вы ищете маркиза де Кастельбро?
– А что вас удивляет? Они с Диего – большие приятели. Когда я в последний раз видела маркиза, Диего был гостем в его усадьбе.
Туше́, сказала себе Джессика во второй раз, любуясь выражением лица дона Луиса. Туше́ сто процентов. И мы кое-что умеем.

II 

Как они тут ориентируются?
Коллант огибал крайне неприятного вида болото, держась в полусотне шагов от топкого края. Язык не поворачивался назвать его «берегом». Берег – это у моря, реки, у озера, в конце концов! А тут неровная полоса зеленовато-бурой грязи, обманчиво подсохшей сверху. Дальше грязь делалась влажной и скрывалась под слоем гнилой, стоячей воды. Гиблое место: ни ряски, ни кувшинок, ни единой зеленой кочки. Скакнула бы в воду лупоглазая лягушка, взлетела бы цапля из камышей – нет лягушек, камышей, цапель. Комаров, и тех нет. Нечему тревожить мертвую гладь, мертвую тишину. Даже топот копыт звучал глухо, словно копыта лошадей обернули войлоком.
Трясина. Топь. Смрад.
Миазмы разложения пропитали все вокруг. Взять правее? Степь там холмистая, но проехать, сохраняя выбранное направление, можно…
– Мы идем по краю черной дыры.
Гиль Фриш читал мысли Диего. Как не прочесть, если на лице все написано?
– Зачем?
– Наберем разгон в гравитационном тоннеле. Сэкономим силы. Помните ваш первый полет? Тот же принцип. Только там были две звезды, а здесь – черная дыра и малое шаровое скопление. На картах оно называется Нефритовый Улей.
Диего глянул на степь, вздыбленную холмами. Моргнул: улей? Рой! Не старый знакомец, а иной, могучий рой звездных светляков. Он сиял по правую руку, подмигивал тысячью глаз, россыпью драгоценностей: теплый перламутр, червонное золото, кровавый багрянец рубинов, тусклый блеск серебра… Слева клубилась тьма, аспидное ничто.  Из него не пробивалось наружу ни единого лучика света. Чернильная клякса-великанша сорвалась с дьявольского пера, упала на просторы Ойкумены, скрыла дальние звезды, жадно поглощая все, что оказалось поблизости: энергию, материю, свет…
От Улья веяло теплом весны. От кляксы тянуло могильным холодом. Свет и тьма, рай и ад, и коллант – посередине.
Вернулись степь и топь. Лишь сейчас Диего разобрал: вдали болотная гниль закручивалась воронкой, гигантским водоворотом – о подобных чудесах болтают моряки, побывавшие «на краю света». По идее, воронка должна была всосать всю болотную воду, обнажив илистое дно. Однако…
Лошади шли размашистой рысью. Коллант набирал скорость. Сечень остался позади, закончилось и болото – век бы его не видеть! В лицо ударил свежий ветер, напоенный чабрецом, полынью и лавандой. Степь сделалась плоской, как стол: скачи – не хочу! На горизонте вырастала новая цепь холмов, куда крупнее оставшихся позади. Выветренный известняк склонов, ржавые пятна лишайника…
– Я помню это место! Мы здесь проезжали…
– Профессор велел, мы выполняем, – Пробус обернулся на скаку. – Повторяем путь на Хиззац. Надеюсь, ваша невеста скоро объявится. Приготовьтесь, золотце!
Легко сказать, подумал маэстро. Сколько мы уже скачем: два часа? Три?! Карни не было, не было и роя. Диего весь извелся, вертясь в седле. Пару раз ему чудилось смутное движение на границе видимости, но призрак исчезал раньше, чем Пераль успевал сфокусировать взгляд. Что, если Карни не появится? Что, если рой погиб?! Украдкой косясь на спутников, маэстро видел: коллантарии полны беспокойства. Все повисло на волоске. Если Карни не возникнет прямо сейчас…

* * *

Мар Яффе с профессором Штильнером улетели на Хиззац, намереваясь встретить коллант в конечной точке маршрута. Три дня вынужденного безделья. Ожидание: томительное, выматывающее жилы. Бесконечные часы, проведенные в вирте: Эскалона, Бравильянка, Сиккада… Если бы Диего мог, он бы разорвал, разрубил себя надвое! Безродный эмигрант Пераль бросал бы вызов Божьему промыслу, пытаясь оживить мертвую девушку; мастер-сержант Пераль уже летел бы на Террафиму, повинуясь долгу солдата. Увы, маэстро – целому, неделимому! – была доступна лишь жалкая иллюзия сопричастности. Диего презирал себя, честил последними словами – и с трудом отрывался от коммуникатора, когда Прохор, добрая душа, силой утаскивал его обедать.
Имперская эскадра в Сиккаде взята на абордаж. Адмирал Зильер тяжело ранен. Два корабля пошли на дно, остальными завладели восставшие. Ожесточенные бои под Лонсебаром. Маршал де Роммегюд продолжает удерживать город. Пехотный корпус, отправленный лично Бонаквистой, никак не может пробиться к маршалу на помощь. Затишье в столице: патрули на улицах, комендантский час, аресты. Казни прекратились, голод с неохотой отступил. Лига держала слово, корабли с продовольствием начали садиться в космопорте Сан-Федрате.
Бравильянка стояла насмерть, отбив второй приступ. Оборону возглавил маркиз де Кастельбро, чудом прорвавшись в осажденный город. Местные жители, пользуясь молчанием, верней, отсутствием центральной власти, провозгласили дона Фернана губернатором Бравильянки и генерал-капитаном Сонти. Первое, что сделал новоявленный губернатор – призвал под свои знамена офицеров-отставников, студентов и горячую молодежь. Не брезговал он и контрабандистами, знавшими все тропы в округе. В армии де Кастельбро не хватало блудного мастер-сержанта, но если у тебя тысячи человек под ружьем, то один мастер-сержант погоды не делает.
«Поселок Тинг Лашом, гостиница «Королевский приют».»
Сообщение, пересланное через гипер, говорило о том, что Яффе и Штильнер достигли Хиззаца. Оно пришло на коммуникатор Гиля Фриша точно в назначенный срок, минута в минуту. Диего помнил этот поселок. К нему, пройдя обещанные два километра шестьсот семьдесят метров, они с Карни вышли по прибытии на Хиззац. Помпезная вывеска украшала обветшалое здание двухэтажной гостиницы – единственной в Тинг Лашом…
Коллант стартовал через час.

* * *

Что-то сместилось в сознании маэстро. Сквозь известковые холмы проступили шары из чистого пламени, пышущие жаром. И дальше, за ними – долина, стена леса, тесный распадок. Облака космической пыли, подсвеченные красными гигантами. Плеск гравитационных волн. Мерцание электромагнитных полей. Тонкий, хорошо различимый шестым (седьмым? сто двадцатым?!) чувством пучок силовых линий…
Он видел путь к звездной системе Хиззаца! Он отыскал бы дорогу хоть под шелухой , хоть в космической пустоте…
– Куда нас опять занесло?! – возмутилась Карни.

III 

– Мошенники! Прохвосты! Вы водите нас за нос!
Миротворец Пробус опоздал.
– За носы, – с убийственным хладнокровием уточнил мар Фриш.
– Что?!
Энкарна де Кастельбро, потомок целой вереницы благородных предков, задохнулась от возмущения. Все трижды справедливые обвинения, которые девушка собиралась обрушить на коллантариев, вылетели у нее из головы – чего, собственно, и добивался гематр.
– Диего! Что ты стоишь?!
– Я сижу, – буркнул маэстро. – В седле.
– Вызови его на дуэль! Проткни его насквозь!
– Нельзя, – вздохнул маэстро.
Слава тебе, Господи, подумал он. Сейчас я могу говорить чистую правду!
– Почему?!
– Если я его убью, коллант распадется.
– Ну и что?
– Все погибнут. Мы с тобой – тоже.
– Да что ж вы такая кровожадная, душечка? – встрял Пробус. – Ваш кавалер имеет резоны: в колланте нельзя никого убивать…
– Я вам не душечка! Немедленно отвечайте, куда…
Гневный взор скользнул по холмам-звездам. На лице Карни отразилось узнавание:
– Вы водите нас по кругу! Цену набиваете, мерзавцы?!
– Вы уже оплатили перелет, – прервал ее гематр. – Мы не возьмем с вас ни экю сверху. К сожалению, у нас проблема.
– Проблема?
– Аномалия континуума в системе Хиззаца. Нас выбрасывает, не позволяет сесть на планету.
Словно в подтверждение слов Фриша, за холмами полыхнула багровая зарница. Знак свыше не произвел на Карни впечатления:
– Врете! Вы все врете! Видения, Сечень, эта… кроточина!
– Червоточина. Если угодно, кротовая нора.
– Дыра! Теперь аномалия! Куда вы хотите нас завести?!
– Ну подумайте сами, голубушка: зачем нам вас обманывать? Заводить? Даже будь мы мошенниками – что с вас, извиняюсь, взять? И главное – как?! В большом теле вас не ограбишь, а в малом ваш герой нашинкует из нас квашеной капусты! Думаете, нам самим не надоело мотаться по космосу?! Давно бы уже сидели в ресторанчике, пили пиво, нервы лечили…
– Может, выберете другую планету?
«Что он говорит?! – ужаснулся маэстро реплике гематра. – Сейчас Карни согласится, и весь план профессора ухнет псу под хвост!»
– Я так и знала! Вы не хотите лететь на Хиззац!
– В системе аномалия…
– Это ваши проблемы! Вы дали слово!
Зря Диего усомнился во Фрише. Конечно же, гематр просчитал реакцию Карни заранее. И подставился, вызвал огонь на себя, прекрасно зная: теперь девушка скорее откусит себе язык, чем поддастся на его уговоры.
– Вы слышали, – подыграл Диего, – что сказала сеньорита?
– Ага, – кивнул Пробус.
– Мы летим на Хиззац! Иначе…
Маэстро демонстративно положил ладонь на эфес рапиры. Будь ты проклято, притворство! Его уже тошнило от лжи.
– Ой, только без скандалов! Хиззац – так Хиззац…
– Хорошо, сеньорита. Чтобы преодолеть аномалию, нам надо как следует разогнаться. Готовы?
– Готова!
– В галоп!
Коллант взял с места в карьер.

* * *

– Я помню! – ветер, бьющий в лицо, уносит слова в сторону, но Диего догадывается, о чем кричит ему Карни. – Ускорение!.. гравимагнитный… туннель…
– Мы пройдем!.. выберемся…
Огненные исполины справа и слева. Жар обжигает лицо. Смех Карни. Она в восторге от скачки. Ветер треплет ее волосы, отбрасывает за спину: хвост кометы, фата из расплавленной смолы. Грохот копыт. Эхо отражается от склонов, дробится, возвращается. Кажется, по ущелью скачет целая армия. Мелькают босые пятки Якатля: дикарь обогнал всех. Знакомая долина. Направо, к распадку. Дальше, по силовым линиям, вдоль края газопылевой туманности – соснового бора – прямиком к Хиззацу…
– Там!
Карни вскидывает руку, указывает на сосны:
– Что это?
Рой, на выдохе хрипит Диего. Рой, ты здесь?
– Фаги!
– Это стая!
Бор оживает. Сумрак под деревьями рождает сонмища тварей: двуногих гиен, жаб в черепашьих панцирях – и новых, доселе невиданных. Змеи с рыбьими плавниками и костяными гребнями. Лоснящиеся клубки щупальцев, усеянных мертвенно-бледными блюдцами присосок…
– Правый разворот! Уходим!
Не об этом ли молил ты Всевышнего, глупец? «Господи, пошли нам врага! Врага, от которого будет одно спасение – бегство на планету!» Радуйся! Твои молитвы были услышаны.
– Отставить р-р-развор-рот!
Рев мастер-сержанта накрывает коллант:
– Вперед! На прорыв!
Пробьемся. Высадимся на планету – другого выхода нет. Господи, услышь еще разок: другого выхода у нас нет…
– За мно-о-ой! На Хиззац!
Бьют копыта. Скалятся морды бесов.
– Оружие к бою!
Хищный взвизг рапиры, вылетевшей из ножен. Лязг, скрежет. Залихватский свист. Сарош раскручивает огненный бич, и тот превращается в круг пламени над головой вехдена. Рыжий невропаст одной рукой заносит для удара тяжелую алебарду. Смертоносные пропеллеры заточенные под бритву лезвия Джитуку.
– Сомкнуть ряды! Держать строй!
Аховые наездники на земле, в большом теле коллантарии выполняют команду четко и слаженно, как на параде. Дополнительных распоряжений не требуется: Карни на белой кобыле вписывается между маэстро и Фришем, безоружный Якатль – между Пробусом и брамайни.
– Не отставать!
Первую гиену жеребец Диего на скаку сносит грудью, отшвыривает прочь.
– Не останавливаться!
Взмах рапиры – летят обрубки щупальцев, зловонным фейерверком брызжет желтая слизь. Укол на возврате каким-то чудом достигает цели. Маэстро знает – каким. Острие рапиры оживает, изгибается, удлиняясь на пядь, и жалом комара-исполина входит в глазницу клювастой жабы. Сыплет электрическим искрами, с шипением рассекает воздух цеп гематра. Что-то кричит Карни – не разобрать, что. Она здесь, с ним; в раю, в аду, в небесах, на земле, в горе и радости…
– Вперед!
В распадке их ждут. Проклятье! Как он мог забыть, сколь согласованно атаковали их бесы у водопада: окружили, набросились… Если бы не рой, не ушли бы. Вот и сейчас: сзади подтягиваются отставшие твари. Впереди – стена: мохнатые тела, костяные панцири, жадные щупальца. Когти, роговые клювы, присоски… По бокам – частокол сосен. Рыхлая, присыпанная хвоей почва. Мерцают, горят под деревьями угли глаз. Где ты, рой? Где выход, спасительный туннель под водопадом? Роя нет. Выхода нет. Нужно ли быть гематром, чтобы вычислить простую истину: всё, приехали?
– Р-р-руби!
Они с Фришем оттесняют Карни. Удар! Диего едва не вылетает из седла. Жеребец встает на дыбы. Копыта дробят черепа ближайших жаб, расплескивают мутную воду из теменных чаш. Лезвие отсекает змеиную голову. Та повисает на узкой полоске кожи, бессильно мотается из стороны в сторону. С клыков брызжет яд. Гибкое тело бьется в конвульсиях, расшвыривает жаб и гиен.
Булькает слюнявая пасть. Лезет, тянется. Мелькает смазанная полоса, сталь едва не снимает со лба маэстро ленту кожи:
– Д-дрянь! Вот тебе!
Сабля превращает морду твари в кровавый фарш с осколками костей. Карни – фурия. Карни – сатана во плоти. Карни – демон из бездн преисподней. Звездные бесы рядом с ней – паркетные шаркуны.
– Карни, назад!
Рапира встречает жабу в прыжке. Клинок впивается в раздутую шею, над краем панциря – и, с хрустом взламывая затылочные кости, выходит наружу. Брызжет вода из теменной ямки. Клюв щелкает перед лицом отшатнувшейся Карни. Непомерная тяжесть дергает руку вниз, рвет из плеча. Так буря с корнем рвет дерево из земли. Диего не помнит, как ему удалось высвободить клинок из содрогающегося тела. Ржет, захлебывается жеребец. Щупальца спрута стреножили беднягу, присосались. Рискуя выпасть из седла, маэстро яростно тычет рапирой в скользкую бугристую массу. Сарош охаживает спрута огненным бичом. Шипит, воняет горящее мясо. Чад, гарь, сизый дым ест глаза.
Кваканье. Вопли.
Сколько они еще продержатся? Минуту? Две?! Отчаянная атака колланта увязла в живом болоте, черной ненасытной дыре. Бой закручивается воронкой, тянет на дно.
– Бей их!
Голова удава с зубчатым гребнем-короной возносится над Фришем. Цеп гематра опаздывает, но высверк стального луча разрубает короля змей пополам. Узкоглазый старик верхом на огромном пегом коне, в руках – длинное узорчатое древко с клинком на конце. Точные, каллиграфически четкие росчерки. Летят лапы, щупальца…
Кто?! Откуда взялся?!
– Бей!
– Держитесь!
Крики: спереди, сзади. Коллантарии двоятся, троятся. Двойник Сароша: бич без жалости хлещет визжащих бесов. Двойник Фриша: свистя, рассекает воздух мерцающий цеп. Выкрикивают команды двойники Пробуса. Сияют нимбы трех Якатлей, расчищая пространство вокруг босых дикарей.
– Наши!
– Это наши!
Заслон тварей редеет. Кто цел, бежит прочь, спешит укрыться в лесу. Всадники, прискакавшие на выручку, рубят космическую нечисть в капусту. Коллант! – запоздало доходит до Диего. Еще один, нет, два колланта! Кажется, все живы… Точно, живы! Иначе в космосе уже плыли бы хладные трупы, включая его собственный.
Мар Яффе, знаток вероятностей, не зря говорил о прикрытии.
– Я его знаю! – вопит Карни.
Сабля девушки указывает на чужого коллантария:
– Знаю! Он кричал на меня! Оскорблял!
– Уходим! – маэстро не до разборок.
– Спрашивал, кто я такая! Я их всех знаю!
– За мной! На Хиззац!
– На Хиззац!
Маэстро бросает коня в галоп, левой рукой хватает за уздечку кобылу Карни. Дергает подбородком, салютуя спасителям – на жест нет сил, да и руки заняты. На слова нет времени. Надо спешить, пока душа еще горит. Распадок. Силовые линии. Каменистое плоскогорье. Позади – грохот копыт. Оба колланта, как на привязи, следуют за Пералем. Знакомая тропа. Черные глыбы базальта. Летят, щелкают о скалы мелкие камешки…
– Карни, мы…
Он оборачивается к девушке – и кричит от бессилия.
– Это Хиззац, – говорит кто-то.
Да, кивает Диего. Это Хиззац.
– Не кричите. Не надо, прошу вас.
Почему?
– Мне страшно. Нам всем страшно.
Хорошо. Не буду.
Энкарна де Кастельбро не вернулась с небес.

Насмерть всадник
коня загонит,
Сеньорита
подметки стопчет,
Не сойтись им
на этом свете,
Не сойтись им
за краем гроба,
В этом танце –
о, ритм агоний! –
В этом танце –
о, смерти почерк! –
В этом танце
для них покоя нет.
Ах, где найти покой?

IV 

– Господи Боже мой!
Могила была ухожена. Во всем чувствовалась рука добрая, усердная, бескорыстная. А может, и не вполне бескорыстная, только маэстро не знал, кому пришло бы в голову проплатить уход за местом захоронения Энкарны де Кастельбро. Дон Фернан озаботился? Думать о таком было неприятно. Особенно если ты, сеньор помощник тренера, не сообразил загодя бросить монетку-другую на счет кладбища Сум-Мат Тхай. Даже когда тебе, сукину сыну, повысили жалованье, ты помнил о чем угодно, кроме безгласной могилы в западном секторе Сум-Мат Тхай.
– Из костра пылающего взываю к Тебе, из сердцевины пламенной…
«Единой надеждой живу», откликнулась память. Шестнадцатому псалму, жалкому в исполнении Диего Пераля – в эскалонских соборах псалом исполнял хор мальчиков под мерные басы органа – аккомпанировала бамбуковая дудочка. Под гиацинтовой ивой, на расстеленной циновке сидел священник в шафрановой рясе и тянул простенькую, убаюкивающую мелодию. Глаза священника были закрыты. Ноги он скрестил таким образом, что при одном взгляде на это издевательство начинала болеть поясница.
В трех шагах от священника пировали каннибалы. Верней, готовились к пиру. Туда Диего старался не смотреть вообще. Если священник не против, то маэстро уж точно незачем лезть со своим уставом в чужой монастырь.
– Ибо надеюсь не на силу рук и крепость власти…
Редкие могилы обносились здесь оградами из металла. Наверное, это символизировало богатство или особый почет. Могила Карни довольствовалась простеньким ограждением из бледно-желтого песчаника: грубо тесаный, треснувший во многих местах камень высотой до колена. На бортик посетитель при желании мог присесть. Сама могила ничем не выделялась: вместо традиционного для Эскалоны холмика – ровный прямоугольник травы, реденькой настолько, что местами в темной зелени проступали рыжеватые плеши. Впрочем, песчаник был чисто вымыт, а кое-где даже отполирован. В траве самый пристрастный сержант не нашел бы ни соринки, ни крупицы мусора. Надгробье, причудливую тройную башенку, стоявшую в головах покойницы, на дальнем от Диего краю захоронения, недавно побелили. С центральной маковки свисала гирлянда свежих, остро пахнущих лилий. Как на снегу, невозможном в жарком климате, сияли, горели под солнцем буквы: «Энкарна де Кастельбро». Фальшивое золото, дешевка…
Энкарна Пераль.
Нет, маэстро не рискнул сделать такую надпись, и сейчас жалел об этом.
– …а только на Создателя мира…
Каннибалы разговаривали шепотом, старались не мешать. Видели: человек в печали. Одеждой они походили на мелких клерков: черные брюки, белые рубашки с короткими рукавами. Две разрытые могилы рядом с ними смотрелись ужасающим диссонансом. Еще большим диссонансом выглядели трупы, изъятые из могил. Тела лежали на матах цвета яичного желтка; вернее, части тел, потому что первый труп уже был расчленен, а второй расчленялся прямо сейчас, с удивительной ловкостью и проворством. В действиях каннибалов чувствовался большой опыт, иначе они давно бы изгваздались по уши. Мясо покойников отделялось от костей и складывалось в мешки из пластика, кости отправлялись в такой же мешок, но с тремя блестящими иероглифами. На отдельном мате каннибалов ждали закуски: фасоль в плошках, пучки молодого лука, хлеб, кислое молоко.
Священник играл на дудочке.
– Я знаю, – сказал Диего. На кладбище он мог сказать Карни то, что не имел права произнести в космосе. Тут он говорил с мертвой, а там ехал бок о бок с живой. – Самоубийство – смертный грех. Но что мне остается? Я воплотил рапиру, а тебя – никак. Кто на моем месте остался бы коптить воздух при таком раскладе? Какой негодяй?!
Балбес, ответила могила. Слушать тебя противно.
– Не бранись, не надо. Я в любом случае не наложу на себя руки. И знаешь, почему? Ад – пустяки. Теперь я точно знаю: ад – пустяки. Речь о другом: пусти я пулю в лоб, или хлебни яду… Я ведь воскресну, правда? Воскресну, как и ты: в космосе, частью колланта. Рой помнит коллант единым целым, вместе с нами двумя. Он запомнил – и будет восстанавливать нас раз за разом, доказывая свое расположение, желание контакта. Он пришьет нас к другим коллантам, задавая вопрос и дожидаясь ответа. Хорошенькая смерть! Диего и Карни – ужас коллантариев!
Маэстро покосился на каннибалов. Откровенно говоря, он и сам изумлялся, что без особых чувств смотрит на демонстративное кощунство. Сейчас требовалось что-то экстраординарное, запредельное, чтобы Диего Пераль счел это достойным гнева или содрогания.
– Как и ты, я буду помнить лишь космос, от воскрешения до воскрешения. Фрагментарная память, осыпавшаяся мозаика. Правда, мы будем вместе. Едва я подумаю о таком «вместе», как котел с кипятком представляется мне ароматической ванной. Костер пылает, плоть слаба, но дух вопиет к небесам!.. Псалом лжет, мой дух вопиет к земле. К любой из земель, на которую я сумею тебя спустить. Я не верю в это, ты уж прости. Не верю, вот и вопию…
А ты помолчи, ответила могила. Я же молчу.
– Я хотел заказать сюда, на Сум-Мат Тхай, иллюзию. У меня теперь есть деньги. Много денег, больше, чем надо! Мне бы выстроили здесь собор Святого Выбора. Или копию вашей семейной усыпальницы. Или просто кладбище из привычных. Дубовые скамейки, алтарь, витражи в стрельчатых окнах. Склеп, пыль, твои благородные предки из мрамора и алебастра. Стеллы, обелиски, острые наконечники оград. Я бы чувствовал себя, как дома. Иллюзия! Захоти я, и они выстроили бы мне войну. Я бы сражался с имперскими уланами, не двигаясь с места. Да я счастливчик! Не находишь?
Не нахожу, ответила могила. Ищу тебя и не нахожу, мой ястреб.
– Все костры погаснут, расточатся, обратятся в прах. Лишь Твой костер, Господи Боже мой, пребудет вечно. Не оставь, Господи, углем в золе! Я бы спел, Карни, но мой голос сломался. Он сломался так давно, что я уже и не помню…
А ты спой, ответила могила. А я спляшу.
– Здравствуйте, кхун П'раль!
В пяти шагах от него стояла мамаша Тай Гхе. Соседка по бунгало, ныряльщица за жемчугом – маэстро и забыл, как она мягко, будто стесняясь, произносит «кхун П'раль». Куда лучше он помнил, как мамаша орет на детей. Маленькая, гибкая, несмотря на полноту, она забрала волосы в тугой узел, отчего лицо мамаши стало похоже на мордочку грызуна.
– Здравствуйте, кхуни Тай!
– Я пойду. Не хочу вам мешать…
– Постойте!
Все объяснилось. Убранная могила, беленое надгробье…
– Это вы здесь прибираетесь?
– Мне хорошо платят, – сложив ладони перед лицом, мамаша Тай Гхе поклонилась маэстро. Казалось, слова о плате должны были успокоить, утешить Диего. – Очень хорошо! Не надо волноваться…
– Кто? Кто вам платит?!
– Кхун Дахан. Он велел следить за могилой, как за родной. Он дал много-много денег! Я отказывалась, но кхун Дахан… Вы когда-нибудь спорили с гематром? Легче сразу утопиться! Тут росло деревце, кхун П'раль. Оно грозило завалить надгробье. Я выкорчевала, что сумела, а корни залила соляной кислотой. Вы плачете, кхун П'раль? Не плачьте, все в порядке. Деревце зачахнет, уверяю вас…
– Я не плачу. Должно быть, что-то в глаз попало.
– Да, сегодня ветер. В день Лан-па-ча всегда дует ветер.
– Лан-па-ча?
– День очистки кладбищ, – мамаша кивнула на каннибалов. Те, галдя как сороки, занимались полировкой черепов. – Кто-то в срок не заплатил за участки. Если не платить, тело выкапывают и сжигают. Хоронить в земле – дорого, очень дорого. Кхун Дахан оплатил ваш участок на много лет вперед. На сто, тысячу лет! Вы не знали?
– Не знал. Но если тело сжигают, зачем его свежевать?
– О, целиком жечь нельзя! Тогда хороший человек не воскреснет долго-долго. Сжигают кости, чтобы воскресалось быстро-быстро! Плоть зароют отдельно, за городом, в специальном безымянном месте. Это очень важно – место без имени. Не надо ходить, звать, мешать воскресать…
– Воскресать?
– В другом теле. К другой жизни. Ваша кхуни, наверное, уже воскресла где-нибудь. Вас можно жечь, а можно зарывать, вы не наши. Вы воскресаете по своему закону. Но если вы хотите, я попрошу волонтеров. Они выроют вашу кхуни, кости сожгут, а мясо зароют в месте без имени. Ступу с пеплом мы поставим на могилу, у надгробья. Участок оплачен, мне кхун Дахан заплатил много-много. Я буду счастлива поделиться с волонтерами. Это святые люди, уверяю вас!
– Святые? – Диего указал на фасоль с луком.
– Никакой мясной пищи! Монашеская еда: растения, простокваша! Нельзя, дух покойного рассердится… У них вот-вот перерыв на обед. Они сядут кушать, а шри Чингур продолжит молиться.
– Дудка? Это он молится?
– Да.
– А эти – волонтеры? Святые люди? Кого скажу, того и освежуют?
– Какой вы умный, кхун П'раль! Вы все правильно поняли.
Диего встал. В шепоте дудочки ему без видимой причины услышался церковный орга́н. Басы шли над черной бездной, в силе и славе. Над басами парил ангельский хор мальчиков, у которых еще не сломался голос: «Господи! Из костра пылающего взываю к Тебе!» Псалом шестнадцатый: «Единой надеждой живу». Любимый псалом отца. Кости, подумал маэстро. Жгут только кости. Это чтобы воскресалось быстро-быстро. Господи, если мои кости сгорят, Ты воскресишь Карни?!
«А ты? – спросил Господь. – Что же ты, ястреб?»

V 
Колесницы судьбы 
(недавно) 

– Гипер! Срочно!
С нарочитой медлительностью диспетчер оттолкнул голосферу, заслонявшую ему обзор, и взглянул на наглеца. Крисп ответил ему улыбкой, лучшей в своем арсенале, и имел удовольствие пронаблюдать, как у диспетчера меняется выражение лица. Для бездельников в представительстве он, Крисп Сабин Вибий, сделался символом головной боли. Вначале, после отлета манипулярия Тумидуса, Криспа пытались поставить на место. Тянули резину, гоняли от бюрократа к бюрократу, требовали тысячу подтверждений полномочий… Глава сеченской резидентуры, примипил Септит – «серый кардинал» при вальяжном, ничего не решающем главпреде – ревниво отнесся к вторжению юного выскочки в его исконные владения.
Можно было уладить вопрос, сходив к примипилу на поклон. Озвучить потребность в мудрых советах, выслушать отеческие наставления. Но Криспу вожжа попала под хвост. Он предпочел связаться с Октубераном, вернее, лично с Марком Тумидусом. «Мешают!» – заявил обер-центурион Вибий таким тоном, будто его вчера произвели в военные трибуны. Что за депеша пришла в итоге на адрес представительства из ЦУСБ Помпилии, Крисп не знал, но эффект превзошел все ожидания. Препоны сгинули, просьбы выполнялись с третьей космической скоростью, ответы на запросы приходили раньше, чем поступал запрос. У завотделом внутреннего содействия при виде молодого аналитика начало дергаться левое веко, а примипил Септит встреч с Криспом избегал с маниакальной тщательностью, в чем преуспел.
– Узел гиперсвязи свободен. Через сорок три минуты у нас плановый сеанс…
– Сорок минут? Мне хватит, – отмахнулся Крисп. – Мою дактилокарту ввели в систему допуска?
– Еще с прошлого раза…
Вскоре он уже набирал персональный код на ГС-пульте. В рамке высветилась стандарт-заставка: передача в голосовом режиме с текстово-пакетным расширением.
– На связи Альтус.
– На связи Квизитор.
Альтус – позывной резидента на Хиззаце. Квизитор – новый позывной обер-центуриона Вибия. Крисп хотел Акулу, еще лучше – Белую Акулу, но ему не разрешили. Сказали: Акула занята, бери что дают.
– В гости к нам не собираетесь?
– Разве что пролетом.
Пароль и отзыв. Переходим к сути:
– Дело номер 1742/1.
– Все материалы в сохранности.
– Есть основания полагать, что фигурант дела в ближайшие сутки прибудет на Хиззац. Возможно, в ближайшие часы.
Единственное слово, подслушанное во время последнего возвращения колланта на Сечень. Плюс интуиция. Что там говорил манипулярий Тумидус? «Интуиция – привилегия руководства. Она растет по мере роста воинского звания.» Воинское звание Криспа Сабина Вибия выросло сразу на два пункта. Значит, и интуиция – соответственно. Впрочем, Крисп и раньше на нее, красавицу, не жаловался.
Когда педантичная аппаратура доложила о третьем старте колланта, он сразу запросил данные орбитального слежения. Ожидание затянулось: тридцать минут, час, полтора… Техника молчала. Коллант не спешил с возвращением. Пришли запрошенные данные. Вначале Крисп даже не стал их изучать. Он помнил, как с отвагой идиота полез разбираться в предыдущих, по первым двум вылетам, но быстро поумнел, осознал непосильность задачи и переправил информацию на Октуберан, специалистам. Заказал расшифровку и заключение: четкое, понятное самому тупому дилетанту. Специалисты, как говорят на Сечене, не мычали и не телились. День шел за днем, время тащилось сонной черепахой – и вдруг включило форсаж. Коллант отсутствовал четвертый час. Переправлять новые данные на Октуберан? Ждать вердикта спецов?!
Некогда!
Трубите, трубы! Крисп совершил подвиг. За тридцать пять минут он сравнил свежие данные со старыми и нашел одно, зато существенное отличие. Головоломные графики, динамические диаграммы и трехмерные матрицы остались для него тайной за семью печатями. Но на спектрально-волновых снимках было отчетливо видно: радужный кокон колланта, покрутившись в системе, возвращается на Сечень. Раз возвращается. Два возвращается. Три…
Не возвращается!
В третий раз опалесцирующее яйцо коллективного антиса набрало разгон и исчезло со снимков, выйдя за пределы действия аппаратуры слежения. Коллант покинул систему. Стойте, гады! Куда вы?! «Хиззац,» – всплыло в памяти.
Они летят на Хиззац!
Две минуты, доверху набитые суматохой, и Крисп уже гнал аэромоб, который предусмотрительно арендовал заранее, к имперскому представительству. Выходить в гипер через маломощную, вечно перегруженную сеченскую систему – та еще морока. А до представительства – пять минут лету. По правде сказать, Крисп долетел за три с половиной, нарушив все правила воздушного движения, писаные и неписаные.
Плевать!
– …с фигурантом будут спутники. Передаю их данные. Вероятное место появления фигуранта на Хиззаце – то же, что и в прошлый раз. Тут полной уверенности нет. Возможно, придется расширить зону поиска.
Он вставил в гнездо прихваченный с собой чип. В одно касание сенсора отправил пакет кодированной информации.
– Принято. Наши действия?
– Скрытое наблюдение. Аудио, видео. Отслеживание контактов.
– Принято.
– Информацию пересылайте мне по мере поступления.
– Принято.
Хорошо иметь дело с профессионалом, подумал Крисп. Альтусу известен приоритет дела, чины и звания роли не играют. Это вам не примипил Септит…
– Вы меня очень выручили, Альтус. И еще: потребуются данные орбитальных систем слежения Хиззаца за период…
Закончив разговор, Крисп откинулся на спинку кресла и шумно выдохнул. Лишь сейчас он понял, в каком напряжении находился все время. Нет, расслабляться рано! С сожалением разлепив веки, Крисп бросил взгляд на часовой браслет-татуировку. До планового сеанса, когда придется освободить узел, оставалось двадцать две минуты. Нужно сообщить на Октуберан: он обязан докладывать о любом изменении ситуации. Проверка коммуникатора: сигналов от систем наблюдения вокруг имения Пшедерецкого не поступало.
Значит, коллант не вернулся.
По завершению краткого доклада в верхнем правом углу рамки замигала красная надпись: «Персональное сообщение для Квизитора. Подтвердите получение». В сообщении обнаружился кодированный файл с заголовком: «Экспертное заключение».
Не здесь, решил Крисп. Дома посмотрю.

* * *

«…спектральная характеристика нестандартного типа… дополнительные линии… энергетическая мощность выше среднестатистической на сорок семь процентов…»
Ну конечно! Крисп звонко хлопнул себя ладонью по лбу и устыдился мальчишеского жеста. Обер-центурион! Аналитик! Медуза безмозглая! Коллант-то, мягко говоря, нестандартный. Пассажирский, мать его через три звезды! О таком знать кому попало не положено. Вот центр и искал подходящих специалистов. Вводили в курс дела, брали подписки…
Зря мы спецов материли. Спецы – молодцы.
«…на седьмой и двенадцатой минутах движения колланта соответственно фиксируется скачкообразное увеличение энергетического потенциала на семнадцать с половиной процентов от базового. Скачок потенциала сопровождается увеличением объема волнового тела колланта на девять процентов и изменением спектральных характеристик: усилением яркости линий в ультрафиолетовой и первой СВЧ-области, а также появлением трех новых линий в инфракрасной области (см. диаграмму № 1). Оба скачка выглядят полностью идентичными. После скачка энергопотенциала коллант в обоих случаях сохранил измененное состояние вплоть до исчезновения из зоны наблюдения – по-видимому, посадки на планету…»
Скачок энергопотенциала. Увеличение объема волнового тела. Изменение спектра. Два раза подряд… Что это может значить? Что?!
– Пассажир! – завопил Крисп, ракетой взлетая с дивана. – Пассажир, фаг его заешь!
От избытка чувств он подпрыгнул, достав пальцами хрустальные висюльки люстры. Висюльки откликнулись заполошным перезвоном. Бей во все колокола! Они кого-то подбирают! Прямо в космосе, автостопом!
«Кого? Как?!» – вскричала логика.
«Ерунда!» – поддержал здоровый скепсис.
«Выкусите, придурки!» – злорадно ответила интуиция.
Сухие строки экспертного заключения согласились с интуицией.
«Они кого-то подхватывают на лету. Эй, пассажир! Откуда ты берешься? И главное, куда ты деваешься, когда коллант возвращается в малые тела? На Сечень высаживалось девятеро, и никакого десятого… Стоп! Они не могут вытащить десятого в малое тело! Пытаются – и не могут! Цель эксперимента?»
«Ну ты даешь, – восхитилась интуиция. – Аж завидно…»

Контрапункт 
из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы» 

Маркиз:
(расхаживая по комнате) 

Черт побери! Эта дрянь меня сводит с ума!
Заперся в доме и носу наружу не кажет…
Штурмом взять дом?
Так кругом щелкоперишек тьма,
Снимут, запишут и всей Ойкумене расскажут:
Вот, дикий варвар штурмует поэтов дома,
Вот, кутерьма,
Вот, мракобес, враг прогресса, бездарность – и даже
Вредность сама!
Я-то рассчитывал с герцогским войском сойтись,
А не безгласным скотом на лужайке пастись,
Глядя, как чертов поэт
Нас на весь свет
Кроет, честит – и молчит! О, ему не спастись!
Я бы прибил борзописца,
Только нельзя торопиться –
Мне ли потом в новостях, словно кляче, плестись?
Честно сказать, размышляю я снова и снова:
Может быть, дать отступного?
Может быть, стыд проглотить?
Денег ему заплатить?
К дому прислать табачку и вина, и съестного –
Кушайте, пейте, поэт…
Нет!
Гранд Эскалоны я, и не желаю иного,
Гранд Эскалоны, и месть – мой завет и ответ!
Я не прощаю обид,
Зол и сердит,
Мыслю – пожалуй, отыщется ловкий бандит,
Влезет в окошко к мерзавцу, желая дурного,
Острым кинжалом под ребра его наградит!
Так, чтобы я ни при чем,
Так, чтоб другой – палачом,
Чтобы на кладбище я постоял, удручен:
Мол, сожалею…
Гляди, Ойкумена, гляди!
Кто тут в грехах, будто угольщик в саже?
Чьи добродетели можно собрать в закрома?
Черт побери!
Эта дрянь меня сводит с ума!
Заперся в доме и носу наружу не кажет…

Часть 3
Хиззац-Террафима

Глава седьмая
Я освежу вам воспоминания

I 

– Вина! Я хочу поднять бокал…
«Это, лапочка, – решила Джессика, глядя на разгоряченного лейтенанта, – все, что ты хочешь. А главное, все, что ты можешь.» Лицо девушки, впрочем, не отразило никаких чувств: ни насмешки, ни симпатии. Когда Джессике Штильнер того хотелось, она быстро превращалась в Джессику Шармаль, то есть в истинную гематрийку. На мужчин такой переход от страстей к равнодушию действовал с неотвратимостью дубины, обмотанной пыльным тряпьем. Дубина прилетала на темечко, и все, пишите маме: я женюсь.
Штабная палатка была размером с хороший гараж. Правда, в гараже не устраивают банкетов с сервизами из фарфора и столовым серебром. Всем нашлось занятие по вкусу: полковник Дюбуа учил Джессику пользоваться вилкой для рыбы, майор Тулен рекомендовал соловьиные язычки в маринаде, капитан Брайлендар – красное десертное. Лейтенант де Фрасси специализировался на тостах:
– …за нашу прелестную, нашу очаровательную гостью!..
Нашу, отметила Джессика. А звучит, как «мою».
Всю дорогу от Эскалоны к Бравильянке ее передавали из рук в руки. Ценный груз! Теперь Джессика не удивлялась, каким образом фарфор выжил при перевозке. Это началось в столице: после разговора с Пералем-старшим, когда Джессика безуспешно пыталась арендовать аэромоб, уже согласная на самую плохонькую, самую первобытную модель, ее нашел посыльный от маршала Прютона. Юный су-лейтенант, образец манер, вежливо ждал снаружи, пока Джессика билась в стену непонимания:
– Ну почему же?
– Умоляю простить меня, сеньорита, – владелец прокатного пункта, темпераментный пузанчик в длиннополом камзоле, разводил руками. Ручки были пухлые, жест выходил до крайности потешным. В иной ситуации Джессика рассмеялась бы, но не сейчас. – И рад бы, да не могу. Хоть на мне летите, а не могу!
– Ну почему, почему же?!
– Полеты над территорией, где идут бои, запрещены.
– Кем?
– Распоряжение представительства Лиги.
– Ну почему, почему, почему же! Тысяча чертей! – ругательство она подхватила у маэстро, в числе прочей науки. – Вы что, боитесь, что пушечное ядро собьет аэромоб? Пуля из мушкета?! Надо быть самоубийцей, чтобы снизиться над артиллерийской дуэлью! Я пойду на безопасной высоте, до самой Бравильянки…
– Я не боюсь, сеньорита.
– Боитесь!
– Ни капельки. Как по мне, летите на здоровье хоть в зубы к сатане. Я боюсь потерять лицензию. Если я сдам вам аэромоб, юристы Лиги нашинкуют меня ломтями…
– Я договорюсь с представительством!
– …а маршал Прютон повесит меня на площади. Вы же натуральная шпионка! Летите в осажденный город, везете секретное оружие…
– Я?!
– Так напишут в приговоре. И уже будет все равно, везете вы оружие или пламенный привет… Вы и с маршалом договоритесь?
– Уже, – подал голос су-лейтенант, красавец в ярко-синем мундире. – Разрешите представиться, мадмуазель: Анри д'Обрие, адъютант его высокопревосходительства. Все улажено, милейший!
– Так что, сдать ей моб?
– Ни в коем случае! Мадмуазель, прошу следовать за мной.
– Шпионка, – с удовлетворением отметил пузанчик. – У меня глаз – алмаз! Сеньорита, когда вас повесят, я куплю у палача обрезок веревки!
– Зачем? – изумилась Джессика.
– Помогает от лихорадки! От запора тоже…
– Это суеверие!
– Эх, сеньорита! Не страдали вы от запоров…
К маршалу Джессика не попала. Собственно говоря, его высокопревосходительство и не планировал личной встречи с энергичной гематрийкой. У Прютона хватало забот: маршал держал Эскалону в кулаке, а та, чертовка, ерзала и выскальзывала. Джессику отправили в Бравильянку под конвоем (простите, в сопровождении!) эскадрона гусар, по чистой случайности (согласно приказу!) выступившего в направлении Сонти.
– Вы ездите верхом?
– Если надо…
– Тогда не надо. Мы обеспечим вас каретой.
«Запоров тебе на месяц! – злорадно подумала Джессика, вспомнив владельца проката и его медицинскую надежду на обрезок веревки. – И лихорадки в печенку!»
Карету она прокляла на первом километре. Трясло немилосердно: рессор на Террафиме еще не изобрели, а если изобрели, то в целях издевательства над пассажирами. Джессика отбила задницу, заработала головную боль, а когда рискнула сменить карету на смирную кобылку… Ей пророчили ужасную крепатуру ног, мышцы, завязанные узлами, боли в спине – и ошиблись, не взяв во внимание опыт фехтовальщицы. Но Джессика едва ли не до крови растерла себе бедра, да еще в самой чувствительной, извините, части.
Пришлось вернуться в карету, где ждала язвительная Юдифь. Ехать в рюкзаке на спине всадницы кобра отказалась наотрез. Джессика всерьез опасалась, что ее лихой эскорт сочтет змею детищем сатаны, а хозяйку змеи – ведьмой, но к Юдифи гусары отнеслись с мальчишеским восторгом. Каждые пять минут кто-нибудь заглядывая в карету, цокал языком и заявлял что-то вроде: «Вот так крошка! Господа, я влюблен!» Все это очень напоминало тягу детворы к лигру Додика. Юдифь наслаждалась общим вниманием, шипела в ответ на комплименты – и даже позволяла себя трогать, но только офицерам.
На привалах кобра мышковала (с большим успехом), а гусары пили (с большим энтузиазмом). Из тостов и здравиц Джессика узнала много нового. Она, Джессика Штильнер, была жертвой пылкой страсти. О-о, любовь! Чувство настолько захватило ее, что изменило расовую природу: холодная как лед гематрийка превратилась в живой огонь, фейерверк эмоций. Господа! Наполним бокалы! Сгорая от любовного жара, девица ринулась к возлюбленному, презрев тьму космоса и опасности войны. Еще вина! Да, маркиз де Кастельбро – наш враг. Но он мужчина, как и мы! Он дворянин! Ваше здоровье, мадмуазель! Однажды Луис Пераль сочинит пьесу, как эскадрон рыцарей охранял прекрасную даму на ее пути к утолению жажды…
Если бы вы еще не брили голову, мадмуазель…
Упоминание Пераля-старшего насторожило Джессику. В происходящем чувствовалась рука, верней, перо хитроумного драматурга. Вероятность? Да ну ее к черту! И без расчетов Джессика не удивилась бы, узнав, что историю любви запустил в народ el Monstruo de Naturaleza собственной персоной. Вызов к маршалу Прютону, большому поклоннику таланта Пераля, вполне мог быть результатом этой авантюры. Если так, дон Луис попал в «яблочко»: легенда служила девушке щитом и пропуском. Привычка брить голову, нонсенс для патриархальной Эскалоны, легла в сюжет, как родная. Обет, господа! Наша спутница дала обет ходить наголо бритой до тех пор, пока Господь не позволит ей воссоединиться с кумиром сердца! Вина! Мы выпьем море…
В Крахатене гусары сдали ее с рук на руки отряду партизан. Сперва Джессика не поверила своим ушам. Гусары империи? Местные герильяс? Это еще что за контакты с врагом?! Командир партизанского отряда, седой идальго с роскошными усами, успокоил ее: война войной, а любовь любовью. Мужская солидарность, страсть вертит мирами, гусары – тоже люди, и все такое. Горные тропы – по нашей части, сеньорита. Вдруг гусары попадут в засаду? – а они попадут, уверяю вас… С нами вы будете в полной безопасности. Мои парни – кабальеро, честь для них не пустой звук. Кобра? Ваша кобра станет нам сестрой. Ей нравятся молочные козлята?
Нравятся, уведомила Юдифь.
Все это не значило, что война и Джессика Штильнер шли разными путями. Война тащилась вослед, дышала в затылок. Хитрая плутовка, война принимала обличья скорее неудобств, чем трагедии. Спутники Джессики мылись при каждом удобном случае, но случай выпадал редко. От них пахло. От лошадей пахло. От еды, весь день пролежавшей в седельных сумках, на солнцепеке, пахло. Пахло от сумок, пропитавшихся конским потом. Наконец, пахло от самой Джессики! Она и не знала, что это за мучение – запахи. Даже в ужасный – по счастью, краткий – период рабства у помпилианцев она была чистой. В отношении своих «живых батареек» помпилианцы давали фору гематрам, то есть не испытывали к рабам никаких эмоций. Но рабовладельцы знали, что гигиена продлевает срок жизни рабов, а значит, выгодна хозяевам. Занятия фехтованием? Запах разгоряченного тела на тренировке – совсем другое дело, особенно если тебя ждет душ!
Кроме запахов, в арсенале войны были звуки. Как ни странно, отдаленные залпы пушек или выстрелы из ружей тревожили Джессику меньше всего. Это напоминало приближение летней грозы и страха не вызывало. Пару раз с безопасной высоты горных троп девушка видела, как в лощине или на краю ущелья палят из орудий. Суетились бойкие муравьишки, пушки забавно подпрыгивали, изрыгали облачка дыма. Ухало, бахало, хрипело. Умом Джессика легко увязывала баханье и хрип с ранениями и смертями, но сердце отказывалось верить уму. Куда страшней симфония ночного привала: хруст, шорох, кулдыканье, вскрик зверька в когтях пернатого хищника. Тут сердце и вовсе гнало разум прочь, заходилось бешеным стаккато:
«Опасность!»
Ближе к цели путешествия война вспомнила, что у нее есть видеоряд. Пепелище на месте деревни. Скелет церкви, обглоданной огнем. Павшая лошадь со вздутым брюхом. На ветке дерева – повешенный. Босые ноги с желтыми ступнями. Табличка на груди. «Мародер,» – переводит для Джессики седой идальго. За поворотом коллеги висельника раздевают убитого офицера. При виде отряда они бегут. За крысами гонятся, но крысы катятся вниз по склону. Обдираются в кровь, теряют добычу. Лошади ржут: здесь им не спуститься. Отряд догоняет измученный всадник, что-то докладывает идальго. Тот слушает и вдруг кричит, обратив лицо к небу. Проклинает, догадывается Джессика. Кого? За что? Идальго успокаивается, едет дальше. До вечера он не произносит ни слова.
Кто-то скачет. Кто-то стреляет. Кто-то бежит. Кого-то казнят. У кого-то отбирают провиант. Кто-то марширует. Кем-то командуют. Все они чужие для Джессики. Кто-то, кем-то, кого-то. Она отгораживается от войны неопределенными местоимениями. Ограда дырявая, но другой нет. Война пропитывает все насквозь. Это дождь, но не летний ливень или весенняя гроза. Стылая, вездесущая морось – ты дышишь ею, живешь в ней, и вот одежда обвисла рыхлой грудой тряпья, а в груди завелся мерзкий червь-кашель.
Такой арт-транс провалился бы в продажах при любой рекламе.
Ближе к Бравильянке, на границе осадного кольца, Джессику со всеми приличествующими церемониями вверили полковнику Дюбуа. Десять гвардейцев полковника и дюжина герильяс, выбранных в качестве сопровождения для переговорщиков, ужились лучше лучшего. Они играли в кости и пили вино, передавая бурдюк по кругу, а идальго – за все время пути он так и не представился Джессике – обменивался с полковником соображениями о любви и чести. Общий язык, господа! Два дворянина всегда найдут общий язык, не правда ли? Джессика не слушала, о чем говорят отцы-командиры. Она уже знала, что изменись ситуация, и герильяс с гвардейцами без паузы вцепятся друг другу в глотки, идальго выхватит саблю, полковник – шпагу, и война равнодушно пожмет плечами: было так, стало этак. Расслабься, девочка, ты в домике. Паспорт, выданный на Элуле; романтическая история, сочинение Пераля-старшего. Тебе-то о чем беспокоиться? А они все пусть поубиваются вдребезги…
– Вина! Мы пьем за костер, пылающий в наших сердцах…
В штабной палатке война переоделась к банкету. Эполеты с канительной бахромой. Ремни, обшитые галунами. Шевроны над обшлагами. Кисти в углах шляп, на темляках сабель. Поясные шарфы. Шитье на стоячих воротниках. Сукно, шелк, атлас. Пьеса дона Луиса близилась к финалу, актеры нарядились перед кульминацией.
Напьюсь, решила Джессика, глядя на лейтенанта де Фрасси. Напьюсь и хорошенько высплюсь. Лейтенант станет набиваться ко мне в палатку. Я вежливо откажу, а может, вызову де Фрасси на дуэль. Нет, он не согласится. Сегодня утром, с улыбкой указывая на шпагу Кастельбро, висящую у меня на боку, он спросил: «Подарок? Красивая вещица…» И предложил дать мне пару уроков. Когда уроки закончились, де Фрасси, красный как рак, вызвал на дуэль всех офицеров, кто хохотал над ним. Их вызвал, а мне откажет: не дурак же он, верней, не настолько дурак. Еще одна монетка в копилку драмы о любви, правящей миром. Я бросила ее, понимая, что делаю…
«Зачем?» – спросило сердце.
Рассудок промолчал. В последнее время он чаще молчал.
В цивилизованной Ойкумене живут дольше, а значит, взрослеют позже. Фактически Джессика Штильнер вряд ли была старше Энкарны де Кастельбро. Дочь своего отца, она совмещала буйный темперамент с развитым интеллектом. Дочь своей матери, она сочетала гематрийскую логику со способностью бросить семью Шармалей ради профессора-инорасца, автора безумных гипотез. Чем не поступок дочери гранда Эскалоны, оставившей семью де Кастельбро ради бедного учителя фехтования? Дочь своих родителей, феномен волей судьбы и гения Адольфа Штильнера, Джессика представляла собой такой бурлящий коктейль, что не всякий допьет до конца.
Завтра Бравильянка, думала Джессика. Завтра придется отвечать на вопрос, который мучил меня всю дорогу. Знать бы еще, что я отвечу! Напьюсь, честное слово, напьюсь…

II 

– Доктор Юсико Танидзаки.
– Диего Пераль.
– Присаживайтесь, прошу вас.
– Благодарю.
Она нисколько не походила на врача. Платье диковинного кроя: широкий пояс, широкие рукава. В небесной голубизне парят радужные стрекозы. Когда доктор Танидзаки двигалась, стрекозы оживали. Диего почудилось, что он слышит шелест крыльев. Секундой позже стало ясно: нет, не чудится. Шелестел шелк платья. Замысловатую прическу скрепляли три длинные шпильки: черный лак, золоченые головки. Будь шпильки сделаны из металла, их можно было бы использовать в качестве стилетов.
Доктор встретила пациента босиком. Маэстро замялся на пороге. Наверное, надо снять сапоги?
– Сапоги снимать не нужно: покрытие самоочищается. Проходите в кабинет. И нет, я не читаю ваши мысли.
– Знаю, – буркнул Диего. – У меня на лице всё написано.
Он сел в кресло:
– Мне все говорят про лицо. Вы телепат?
– Да, Диего-сан. Но без вашего позволения я не начну сеанс.
– Надо сказать «да» три раза? И мы взлетим?
– Я не понимаю, о чем вы.
Кресло зашевелилось, подстраиваясь под сидящего. Маэстро вздрогнул. Тысяча чертей! Ты, эскалонский варвар! Когда уже ты привыкнешь к чудесам прогресса? И знал ведь, сиживал в своевольных креслах… Почему ты избегаешь смотреть сеньоре Танидзаки в лицо? Платье, прическа, изящные босые ступни…
– Вы доктор, в смысле – врач? Или в смысле – ученая степень?
Дурацкий вопрос. Грубая, недостойная формулировка. Маэстро рискнул взглянуть на лицо женщины. Высокий, даже чрезмерно высокий лоб. Бровей, считай, нет, отчего лоб и кажется больше обычного. Темные, чуть раскосые глаза. Припухшие веки. На губах – тень улыбки, едва заметный намек. Сколько ей лет? Тридцать? Сорок? Пятьдесят?! Жители Ойкумены обманчивы на вид. Встреть Диего сеньору (сеньориту?) Танидзаки в Эскалоне – не дал бы ей больше тридцати…
– Я – все сразу. И врач, и доктор пси-медицины.
– Будете взламывать мне голову?
– Нет, – намек превратился в полноценную улыбку. – Хотя вы делаете все возможное, чтобы мне этого захотелось. Диего-сан, вы когда-нибудь брились у парикмахера?
– У цирюльника? Разумеется.
– Что он предлагал вам после бритья?
– Он доставал флакон с фиалковой водой и предлагал освежиться.
– Считайте меня цирюльницей. Я освежу ваши воспоминания.

* * *

– Психир?
Слово Диего не понравилось. Хищное, кусачее словцо.
– Это еще что за зверь?
– Это не зверь. Это человек.
– Наемный убийца?
– Врач-телепат.
– Всего лишь сокращение, – профессор Штильнер ринулся на подмогу Яффе. – Психический хирург. Пси-хирург – психир.
– Как д.т. к/б.? – съязвил Диего, с трудом выговорив языколомное сочетание букв.
Штильнер смутился:
– В целом, да. Обзовут, и живи теперь…
– Что же ваш психир делает? Потрошит людям головы?
Коллант торчал на Хиззаце пятый день. Верней, три колланта: «группе прикрытия» Яффе велел быть под рукой. Все равно с Хиззаца стартовать, а эскорт, как выяснилось, отнюдь не лишний. Однако выход в большое тело откладывался. Зверея от безделья, оттаскивая себя за уши от эскалонских новостей, Диего решил выбить клин клином – и отправился на кладбище Сум-Мат Тхай. Мар Яффе похода не одобрил, но и отговаривать не стал. Наверняка рассчитал до десятой доли процента, куда пошлет его маэстро, вздумай гематр ставить ему препоны.
Дни слились в серое пятно: от зари до зари, от заката до заката. Диего спрашивали – он отвечал. Зазвали на дружескую попойку: коллант Пробуса проставлялся спасителям. Маэстро сидел за столом, пил. Произнес тост, чествуя коллег. Вскоре ушел спать. Во сне разговаривал с Карни; не запомнил, о чем. Они летели, ехали, брели пешком по космосу: вдвоем, без колланта. Кто-то заступал им путь. Ангел? Дьявол? Легион звездных бесов? Удалось ли прорваться? Спастись бегством? Он просыпался и не знал, чем дело кончилось, и не хотел знать. Нырял в вирт, в далекую войну, глотал репортаж за репортажем – и тут же забывал все увиденное и прочитанное.
Жизнь превратилась в мутную грезу без начала и конца. Сумерки души́. Лимб, где ду́ши, не заслужившие ни рая, ни ада, ожидают решения Вышнего суда. В редкие моменты просветления Диего обнаруживал, что Яффе со Штильнером отсутствуют. Эти двое что-то обсуждали, планировали, обдумывали. Их планы, вне сомнений, включали в себя Диего Пераля.
Диего Пералю было все равно.
– Потрошит? Скорее, лечит.
– Вы шутите?
– Вправляет мозги на место, если вам так угодно.
– Если я разнесу себе череп из пистолета, он соберет мои мозги обратно? Склеит, слепит? Я буду как новенький?
– Телепаты работают не с веществом мозга. Их объект – память, эмоции, переживания. Заново склеить ваш мозг после выстрела не сумеет самый лучший пси-хирург.
Диего кивнул:
– Это хорошо. Это очень хорошо. Потому что если ваш психир залезет ко мне в голову, я пущу себе пулю в лоб.
– Вы хоть дослушайте, что вам предлагают!
– Вы намерены запустить ко мне в голову мозгоправа. Вы хотите, чтобы он там все перекроил. Я правильно понял?
– Боже мой! – Штильнер схватился за голову, словно это в нее намеревался залезть зловещий психир, причем сию же минуту. – Ну кто, скажите на милость, кто внушил вам такую чушь?!
– Вы.
– Моя вина, – внезапно произнес Яффе. – Психир – расхожий термин. Краткий, звучный, привычный. Сеньору Пералю не нужен пси-хирург. Ему нужен пси-терапевт. Никакого оперативного вмешательства, только корректировка. Маленькая аккуратная корректировка. Мы ведь об этом с вами говорили, профессор?
– Ну да!
– И воспользовались словом, привычным для нас обоих. Сказали «психир», подразумевая пси-терапевта. Мы опростоволосились. Впредь следует придерживаться точных терминов, даже когда оба собеседника прекрасно понимают, о чем идет речь. Появляется третий – и конфуза не избежать.
«Опростоволосились», «конфуз» – и это говорит гематр?! Впрочем, маэстро успел привыкнуть к маскам мар Яффе. Сеньор полковник менял их по ситуации с ловкостью записного паяца.
– Хирург, терапевт… Какая, по большому счету, разница?! Я благодарен вам, сеньоры. – Диего раскланялся с мрачной иронией. – Мои многострадальные мозги не станут кромсать. Их вымоют, выкрутят и развесят сушиться на солнышке. Благодарю за заботу, но шли бы вы к черту, а?
– Разуй уши! – взорвался Штильнер, переходя все границы приличий. – Сопляк! Паникер! Напридумывал себе страшилок – и сам в них поверил!
– Позвольте мне, – Яффе шагнул ближе, навис над маэстро. – Сеньор Пераль, квалифицированный телепат мог бы вторгнуться в ваш мозг без вашего ведома. Вы бы ничего не заметили.
– Это законно?
– Нет. Это многих останавливало?
– Нет.
– Я хочу, чтобы вы доверяли мне. У нас с вами общая цель: воскрешение вашей женщины, – Яффе так и сказал: «вашей женщины». – Мотивы разные, но цель – одна. Если вы откажетесь от сеанса пси-терапии, я не пойду против вашей воли.
– Как вторжение в мой мозг поможет вернуть Карни?
– А мы о чем толкуем? – громыхнул профессор. – Уперся, как осел: ах, мозги, мои бедные мозги! Откуда у вас мозги, голубчик?!
– Хорошо, я вас слушаю.
– Благодетель! Ну наконец-то!
– Представьте себе, – медленно, как для умственно отсталого, произнес Яффе, – что вы начали хуже видеть. Такое с возрастом случается. Представили?
Диего угрюмо кивнул.
– Если вам предложат лекарство, которое вернет вам зрение, вы согласитесь его принять?
Было ясно, как день, куда клонит сеньор полковник. Но врать не хотелось. Господи, подумал Диего. Как же я устал от лжи!
– Соглашусь.
– Пси-терапия – это лекарство. Никакого вмешательства в вашу память, личность, чувства. Просто ваши воспоминания о донье Энкарне станут более яркими, более зримыми.
– Я прекрасно помню Карни!
Диего вскочил с кресла, чуть не сбив Яффе с ног. Заметался по номеру: рассохшиеся половицы жалобно скрипели.
– Мы расстались пять дней назад! В космосе…
Он замер у окна, спиной к Яффе и Штильнеру, уперся руками в подоконник. Светло-кремовое дерево, отполированное ладонями постояльцев, было теплым на ощупь. Шорея, всплыло из памяти слово. Это дерево называется шорея. Из него на Хиззаце делают мебель. Двери, оконные переплеты… Супруги Тай Гхе рассказывали. Тай Гхе, у которых они с Карни снимали бунгало. Подгоревшее жаркое с соусом из жидкого огня. Закат на веранде. Карни пробует местное вино, смешно морщится…
– …ты не бросай меня, ястреб. Не бросай, ладно? Я без тебя пропаду. 
Он задохнулся. Ткнулся лбом в оконное стекло. Сколько месяцев прошло? Четыре? Пять? Он старался – видит Бог, старался! это казалось очень важным… – и не мог вспомнить. Лицо Карни расплывалось перед глазами. Слезы? Ты плачешь, ястреб?
– Я не хочу, чтобы чужой человек копался в моей памяти.
Голос звучал глухо. Стон пленника из глубокого подземелья, грешника из адской бездны…
– Не хочу, чтобы он…
– Он? Почему – «он»? Доктор Юсико Танидзаки – специалист высочайшей квалификации. Она крайне деликатна, поверьте. Сякконки – идеал обходительности. Все, что она сделает…

– …Я освежу ваши воспоминания.
Мар Яффе меня купил, вздохнул Диего. Купил на врача-женщину. А я дал себя уговорить. Окажись телепат мужчиной, я бы ни за что…
– Я согласен. Надо где-то расписаться?
– Не надо, Диего-сан. Устного согласия достаточно.
– И повторять трижды не нужно?
– Я уже поняла, что вы имели дело с невропастами. Нет, одного раза хватит.
Юсико взяла с дивана маленькую подушечку – голубое небо, вместо стрекоз облетают лепестки сливы – и устроилась напротив Диего на полу, подобрав под себя ноги. Маэстро смутился: восседая в кресле, он нависал над хрупкой женщиной, словно языческий идол над молящимся просителем.
– Не беспокойтесь, Диего-сан. Мне так удобнее. А вам будет удобней в кресле, поверьте мне. Если вам неловко смотреть на меня сверху вниз, можете закрыть глаза. Расслабьтесь и вспоминайте. В любом порядке, что угодно. Захотите что-нибудь сказать – говорите. Не захотите – не говорите. Я здесь, с вами, я вас слушаю, даже если вы молчите. Я очень хорошо умею слушать.
Маэстро закрыл глаза.

III 

…Калейдоскоп образов, теней, шляп, камзолов, платьев. Они сменяют друг друга, наслаиваются, застывают, складываются в узнаваемую картину. Эскалона, Королевский театр, юбилейная постановка «Колесниц судьбы». Актеры выходят на аплодисменты… 
– Мы – лишь пылинка в замысле Творца… 
Шквал аплодисментов. Боковая ложа. Пальцы дона Фернана шевелятся морскими водорослями. Не аплодисменты – намек. В отличие от старшего брата, донья Энкарна хлопает от души, вплетая свой звонкий голос в восторженный хор зрителей. 

– Да, театр. Впервые я увидел ее в театре. Или не впервые? Я смотрел на нее. Не на отца, актеров, публику в зале – на нее. Ложа за бархатным барьером, лицо в полупрофиль. Она была такой юной, такой счастливой. Нельзя быть такой счастливой, опасно. Теперь я это понимаю…

– …Герой вознагражден, враги героя частью наказаны, частью примиряются со вчерашним оскорбителем. Народ ликует и славит владыку. Вы считаете такой финал более выигрышным? А если в конфликте участвуют высочайшие особы? Короли и королевы? Кто тогда имеет право разрешить конфликт? 
– Бог. Господь – опора наша среди бури. 
– Вы так думаете? 
– Я в этом убежден. 

– Она говорила с моим отцом, но обращалась ко мне. Я ответил. Господь – опора наша среди бури! Наша, значит, общая. Одна на двоих…

…ширмы – атласные полотнища, расписанные в восточном стиле. Черти с высунутыми языками с увлечением бьют в барабаны. В просвете между ширмами мелькает голое плечо… 
– Поставьте саблю на место. 
– Почему? Это же гусарская сабля! 
– Для вас она тяжеловата. 

– Она всегда добивалась своего. Тогда я настоял, чтобы она репетировала с легкой шпагой. А теперь у нее снова сабля. Та самая! И белая кобыла… Карни собиралась играть в «Гусар-девице». Домашняя постановка, пьеса моего отца. Комедия! В ней счастливый финал…

– …Господи! Живой… Мой. Ничей больше. 
Мягкие губы тыкаются в щеку, в усы, подбородок, шею. Тонкие руки превращаются в стальные обручи. 
– Только мой. Мой ястреб… 

– Она всегда была… Как это правильно сказать?
– Свободней? Раскованней?
– Да, свободней меня. Но я о другом. Я говорю: «она была»… Это правильно?
– А вы сами как считаете?
– Не знаю. Я говорю, что она была, и не верю себе.
– Ее не было?
– Она есть.

…Берег Бахиа-Деспедида. Карни – живой костер. Карни в дорожном платье, верхом. Сияют украшения – крошечные созвездия, сияют восторгом глаза, сияют небесные светила, окружив всадников кольцом огня… 
– Какая красота! 
Радужные сполохи флюорензий. 
– Где включается, знаешь? Смотри: я запускаю тандем… И нечего меня трогать, сеньор. Не в борделе! Я буду показывать, а ты повторяй за мной… 
Руки Карни. Кожа Карни. Запахи корицы, манго и горького шоколада. Карни только что с кухни: готовила пирог по рецепту мамаши Тай Гхе… 

– Она училась готовить. Она старалась! К сожалению, у нее не получалось. В Эскалоне она привыкла к другой жизни. А здесь Хиззац, здесь…
– Да, я знаю эту поговорку.
– Простите, я болтаю всякие глупости. Я лгал ей, говорил: вкусно. Я совершенно не умею лгать! Я виноват перед ней. Она достойна лучшего…

…хлипкая, будто игрушечная веранда. Легкомысленный стол из пластика. Плетеные кресла. Ярко-розовый диск солнца. Черные силуэты пальм и глициний. Облака, подсвеченные снизу… 
– Мне снилось, что я лечу в космосе. В большом теле, только одна. 
«Тхе Лунг», местное вино. Кислятина. Пальцы ветра играют с волосами Карни. 
– Будто всю жизнь тут жила, понимаешь? Скольжу по волнам, пью звездный свет… Ты пил «Аффектадо роса»? Не лезь целоваться, зеленый дракон! Ты огнем дышишь, ты сожжешь принцессу… 

– Одна. В космосе. Всю жизнь… «Радуйся, – требовала она от меня. – Радуйся и благодари Господа за чудо!» Она свято верила в Господа и чудеса Его. О, если бы я умел так верить, как она! А еще она всегда добивалась своего. Я умею только биться. Я бьюсь, бьюсь, как в стенку, и ничего не добиваюсь. Что вы делаете? Больно!
– Я знаю.
– Но ведь больно же!
– Боюсь, Диего-сан, вам теперь часто будет больно. Может быть, до конца ваших дней. Вы ведь за этим пришли ко мне?

IV 

В дыму свистели осколки.
Камень плясал в обнимку с металлом. Защитники Бравильянки, оглушенные взрывами и беспрерывной канонадой, ослепшие от дыма и пыли, не слышали этого свиста. Мало кто успевал разглядеть посланцев смерти, что вреза́лись в стены домов и брусчатку мостовых, выбивали черепицу из крыш. Те же, кто успевал, ничего не могли рассказать остальным: осколки косили людей, что твою траву. Единственное спасение – укрыться за каменными стенами. А там сиди, обхватив голову руками, и моли Создателя, чтобы очередная бомба не угодила прямиком в твое убежище.
Генерал Лефевр подтянул дальнобойную артиллерию. Теперь его канониры, пьяные и веселые, расстреливали Бравильянку с закрытых позиций за холмами. Ответного огня канониры не боялись. Маломощные пушки бравильянцев не добивали до их позиций.
– Первая и вторая батареи – беглый огонь по стене! Ядрами! – распорядился майор Бурже, командир отдельного артиллерийского дивизиона тяжелых гаубиц. – Третья и четвертая батареи – беглый огонь по ближним кварталам! Бомбами!
Майор Бурже свое дело знал туго. Приказ канонирам по всей форме отдадут командиры батарей. Его дело – поставить задачи и определить тактику. Бомбы должны рваться внутри города, уничтожая живую силу противника. Стены лучше ломать ядрами. Еще майор Бурже не жаловал стрельбу залпами, приберегая ее на крайний случай – такой, как массированная атака вражеской пехоты, а особенно конницы. И заряжать – картечью. По городу следует вести беглый огонь, корректируя прицел по ходу дела.
Тактика майора себя полностью оправдала. Корректировщиков выставили на гребнях холмов и вооружили подзорными трубами. Они самым отменным образом сообщали поправки. Тридцать пять минут, и все четыре батареи артдивизиона пристрелялись. Бурже извлек коммуникатор, подарок супруги на сорокалетие, и активировал конфидент-режим. Не из соображений секретности – чужих ушей рядом не было – а чтобы грохот канонады не мешал докладывать командующему.
– Ваше высокопревосходительство! На связи майор Бурже. Докладываю: пристрелка успешно завершена, безопасная дистанция от стен города – двести шагов.
Он поручился бы и за сто шагов, но решил перестраховаться.
– Хвалю, майор. Продолжайте обстрел до моего приказа.
– Слушаюсь!
Бурже ждали в мирном, процветающем Версейле жена, две дочери и актриса-любовница. Он рассчитывал вернуться к ним генералом. А что? Многие возвращаются.
Не прошло и получаса, как к городу на рысях выдвинулся драгунский полк графа д'Орли. Следом, печатая шаг как на параде, маршировала пехота. Позавчерашний штурм Бравильянки закончился неудачей, имперским войскам пришлось отступить, но все уцелевшие защитники, включая этих бешеных, этих психопатов герильяс, укрылись за стенами. Сейчас стены, окутанные дымом и пылью, взрываясь крошевом щебня от поцелуев ядер, пустовали. Остановить драгун было некому.
По крайней мере, так казалось со стороны.
Внезапно над городскими воротами вырос рыже-черный гриб. В воздух взлетели куски дерева и металла, кровавые ошметки тел. Когда тщедушный ветерок, надрываясь из последних сил, оттащил в сторону черно-серый саван, на треть состоящий из копоти, сделалось видно: ворот больше нет. Исковерканные обломки, лежащие вповалку мертвецы; сплющенная взрывом пушка ткнулась стволом в землю, оторванное колесо бежало прочь, да не добежало…
– Докладываю: ворота уничтожены! Путь в город открыт!
– Благодарю за службу, майор! Прекратить огонь.
И секундой позже:
– Трубите штурм! Драгуны – в атаку!
Запела труба. Топот копыт обрушился на притихший город рокотом горной лавины, эхом отразился от выщербленных стен. В ответ навстречу драгунам ударили выстрелы. Бойницы окутались облаками порохового дыма, гаркнула, прочищая чугунную глотку, двенадцатифунтовая пушка слева от разрушенных ворот. Ей отозвалась подруга справа. Казалось, никто не выжил бы в том аду, что минуту назад бушевал на стенах и за ними. Но бравильянцы уже выбирались из щелей и укрытий, занимали свои места у бойниц и орудий. Взмахнув руками, заваливались назад, сползали с седла красавцы-драгуны, зеленое сукно мундиров пятнали багровые разводы. Кувыркались через голову лошади. Еще немного, и…
Нет, они не повернули. Защитников оказалось катастрофически мало. Последние пули вылетели из стволов, желая остановить, повернуть вспять конную лаву. Но у лавы, раскинувшей орлиные крылья-фланги, стремительно вырастал клюв, длинный и хищный, устремленный в ворота Бравильянки.
В ворота, которых больше не было.

Над этой пушкой потешались все, кому не лень. Пушка уже лет тридцать стояла на площади дель Пилар, у входа в базилику де-Нуэстра – здесь по традиции проходили народные гуляния. Кто ее привез? Откуда? Зачем установил на площади? Поймай бравильянца за край плаща, спроси об этом, и девять из десяти пожмут плечами. В лучшем случае с трудом припомнят, морща лоб: «Трофей, сеньор. С войны. С какой войны? С какой-то. Тогда все со всеми воевали. Вам-то не все ли равно, сеньор? Вы ей в дуло загляните лучше. Увидели? Вот ведь потеха!»
И добавят сальную шуточку.
Дульное отверстие у пушки было примечательное: не круглое, а овальное. Даже, считай, прямоугольное – углы скруглены чуть-чуть, самую малость. «Из нее что, кирпичами стреляют?» – пошутил записной остряк Хорхе Наваха. И пошло-поехало! Кирпичами! Из пушки! Ха-ха-ха! Хо-хо-хо! Потеха! Кости бойкого на язык Хорхе, зарезанного через год в пьяной драке, еще не истлели на кладбище Тореро, а в народе закрепилось: «кирпичная пушка». Понятное дело, не кирпичная – чугунная, как положено, но уж если народ обозвал – пиши пропало.
На веки вечные.
Кое-кто, правда, не смеялся. Например, отставной супериор-канонир Дорадо, которого соседи полагали свихнувшимся на старости лет. Он и показал «кирпичную пушку» новому губернатору Бравильянки – дону Фернану, маркизу де Кастельбро. Губернатор, даром что молодой, из павлинов-грандов, сроду не нюхавших пороху, оказался человеком с понятием.
– Картечь. Рассеяние по горизонтали. Фунтов восемнадцать, я полагаю?
– Так точно, восемнадцать фунтов! – отрапортовал Дорадо.
Надо же, а у маркиза-то глаз – алмаз!
– Восемнадцать фунтов картечи, – размышлял маркиз вслух. – На ста шагах роту выкосит под корень.
– Так точно, выкосит! Особенно ежели на улице, а не в чистом поле.
– Очень хорошо. Отмыть, почистить, привести в порядок. Произвести испытательный выстрел – и установить напротив городских ворот. Назначаю вас старшим расчета. Позицию определите сами. Людей в расчет подберете сами. Все – сами, ясно? Справитесь?
– Так точно, ваше сиятельство!
С этого момента, еще вчера полоумный старик, Энрике Дорадо вновь стал супериор-канониром – старшим расчета «кирпичной пушки». После пробного выстрела, когда восемнадцать фунтов картечи посекли вдребезги оливковый сад на западной окраине Бравильянки – не жалко! все равно под порубку определили! – над «кирпичной пушкой» больше никто не смеялся. И рубить оливы не пришлось – знай собирай готовые дрова да щепу. Сарай? Черт с ним, с сараем! Развалюха-развалюхой, туда ему и дорога! И забору тоже…
Сейчас «кирпичная пушка» притаилась в тени трехэтажного доходного дома Сальгадо и нацелилась на ворота. Забавная уродка, она ждала своего звездного часа и дождалась.
Жаль только, расчет не дождался.
Медленно оседала пыль над доходным домом Сальгадо. Было три этажа – осталось два, и то неполных. Кругом валялись обломки белого сонтийского камня. Под завалами лежали люди. Мертвые люди, весь расчет «кирпичной пушки» в полном составе. Вяло дымился фитиль на длинном древке. Рядом шевелилась, вздрагивала груда обломков. Трудно, как во сне, прилагая титанические усилия, тянулся к фитилю супериор-канонир Дорадо. Грязные, иссеченные крошкой пальцы скребли землю. Какая-то пядь до держака. Пядь, не больше. Ну же! А потом еще надо будет встать.
Встать…
В дверном проеме изувеченного дома возник призрак. Пыль в растрепавшихся волосах, пятна копоти на лице – война превратила молодую женщину в старуху-нищенку, взвалила на плечи три десятка лишних лет. Как она выжила в этом аду? Бог весть… Простоволосая, в испачканном, разорванном на боку платье, женщина стояла в дверях. Пустой взгляд, застывшее лицо. Похоже, несчастная не могла поверить, что жива. Напротив женщины, в двух шагах от пушки, жила своей жизнью – умирала своей смертью? – груда обломков. Женщина моргнула, с трудом сфокусировала взгляд и пошла вперед на негнущихся ногах. Когда она начала разбирать каменную могилу, руки ее мелко дрожали.
– Фитиль… – прохрипел старик. – Пушка…
Приближался, нарастал грохот копыт. Со стен били редкие одиночные выстрелы. Вот драгуны перед воротами, которых больше нет. Вот – в воротах, которых больше нет.
– Фитиль, – повторила женщина. – Пушка.
Она смотрела на драгун. Всадники были уже в Бравильянке, по эту сторону городских стен. Шагов сто, не больше.
– Да, – сказала женщина.
Она склонилась перед захватчиками в земном поклоне. Когда женщина выпрямилась, в руке она держала дымящийся фитиль.
– Вот, – сказала женщина.
Не колеблясь ни мгновения, она ткнула фитилем в запальное отверстие. Ее рука больше не дрожала.
«Кирпичная пушка» ахнула так, что если в ближайших кварталах и оставались еще целые стекла – сейчас они вылетели. Ослепительный сноп пламени. Звон в ушах. Дым. Плотный рой свинцовых шершней вынырнул из дыма, ударил вдоль по улице, вымел ее начисто – от развалин дома Сальгадо до ворот, которых… Да, конечно. Хватит о воротах.
Крику было немного: со ста шагов картечь разила наповал.
Женщина улыбнулась. Женщина рассмеялась. Женщина начала хохотать. Словно зритель на одной из тех уморительных комедий, что так хорошо удаются Луису Пералю, она хохотала, вынимая тяжелый артиллерийский тесак из пальцев мертвеца. Хохотала, идя к кровавой груде тел. Хохот прекратился лишь тогда, когда драгуны, оставшиеся в живых лишь потому, что не успели войти в трижды проклятую Бравильянку, развернули коней прочь и ударились в галоп.
Женщина обернулась.
За ней живой стеной стояли вооруженные бравильянцы.

* * *

– К вам парламентер, ваше сиятельство.
– Впустите.
Дону Фернану стоило труда подняться из кресла. Требовательная донья Контузия давала себя знать. Бомба разорвалась в трех шагах, от осколков маркиза спас угол дома, но в голове до сих пор гудело.
Когда в залу вошел лейтенант-гвардеец, дон Фернан встретил его, как подобает.
– Де Фрасси, – светски представился лейтенант. – Вам послание от полковника Дюбуа.
– Я к услугам господина полковника.
– Господин полковник велел дождаться ответа.
– Ответ будет. Подождите в гостевой комнате, вас проводят.
Конверт плотной вощеной бумаги. На лицевой стороне – аккуратная наклейка. «Маркизу де Кастельбро от полковника Дюбуа, барона де Брассер ». Каллиграфический почерк, вязь завитушек у заглавных букв. Прежде чем распечатать письмо, дон Фернан распорядился отнести парламентеру вина и закусок. Голод держал Бравильянку за горло, смыкая костлявые пальцы все теснее. Но лейтенанта следует угостить так, чтобы он уверился: провианта горожанам хватит на сто лет осады.
Вчера лихие парни дядюшки Торреса устроили ночную вылазку, распотрошив вражеский склад. Шесть мешков хлеба, десяток головок сыра, четыре копченых окорока. Угощение де Фрасси соберут из трофеев, но знать об этом лейтенанту ни к чему.

«…назначаю встречу в девять часов пополудни, в монастырском саду Сан-Бернардино, что в восточном предместье. Цель встречи – передача Вам известной нам обоим благородной дамы. Безопасность гарантирую. Со мною будут десять гвардейцев. Вас в сопровождении не ограничиваю. 
С неизменным к Вам уважением, 
Огюст Дюбуа, барон де Брассер.» 

– Ультиматум? – не выдержал полковник Агилар.
Прожженный вояка, ветеран четырех кампаний, ныне он был правой рукой маркиза в Бравильянке.
– Полковник Дюбуа предлагает мне встречу в саду Сан-Бернардино. Он намерен передать мне некую даму.
– Вы знаете, о ком идет речь?
– Не имею ни малейшего представления. Хотя полковник утверждает, что сия особа известна нам обоим. В подписи к письму он не упоминает своего воинского звания, обходясь фамилией и титулом. Намек на чисто светские отношения между двумя дворянами?
– Это ловушка! Монастырь расположен вне стен города. Вас будет ждать засада!
Дон Фернан молчал. Полковнику Агилару было хорошо знакомо это молчание. Маркиз размышлял, ему не следовало мешать. В тишине громко тикали напольные часы, изготовленные в виде за́мка из красного дерева. В гостевой комнате ждал ответа лейтенант де Фрасси.

V 

– Доктор Юсико Танидзаки.
– Крисп Сабин Вибий.
– Присаживайтесь, прошу вас.
– Благодарю.
Хорошенькая, оценил Крисп. В годах, но еще даст прикурить. Сякконки поздно стареют, а эта из самых-самых. Зачем она попросила меня разуться? Пол-то на самоочистке! Иди пойми их, эстеток: то ли меня унизили, то ли оказали уважение, то ли намекнули на тень листа в тени куста… Сижу в носках, она – босиком. На левом носке – дырка. Стыдно!
Какой в этом тайный смысл?
– Моя секретарь записала вас на пятнадцать тридцать шесть.
– Я что, не вовремя?
– Вовремя. Минута в минуту. Благодарю вас за пунктуальность. К сожалению, я вынуждена отменить сеанс. Моя секретарь понесет суровое наказание. Это непростительная оплошность с ее стороны.
– Наказание? За что?!
– Я не работаю с помпилианцами.
Слово было сказано. Изображая смертельную обиду, Крисп в душе ликовал. Он прекрасно знал, что редкий медик-телепат соглашается на ментальный контакт с уроженцем Великой Помпилии. Это требовало высочайшей квалификации. При малейшем признаке агрессии, даже если помпилианец эту агрессию придумал на пустом месте, срабатывал рефлекс: клеймо возбуждалось и пыталось взять врача в рабство. В лучшем случае, это заканчивалось госпитализацией доктора или пациента; в худшем – похоронами. Требовалась исключительная, ювелирная деликатность, чтобы вторжение в мозг классифицировалось помпилианскими инстинктами как сотрудничество, косвенный аналог армейского корсета .
Все-таки оскорбление, подумал Крисп. Эта куколка – мастер деликатности. Ветер в ивах, змея в траве – на Сякко обожают вязать из слов кружева. Она бы справилась шутя. Прошла бы по волоску с завязанными глазами. И все же отказ – значит, мне плюнули в лицо. Отлично, так и запишем.
– Это не имеет значения, Юсико-сан.
– Почему?
– Я не нуждаюсь в ваших врачебных услугах.
– Если вам не нужен телепат, зачем вы записались на прием?
– Я не сказал, что мне не нужен телепат, – Крисп отметил, что «Юсико-сан» сработало: невозмутимость сякконки дала трещину. Привычное вежливое обращение в устах помпилианца обернулось вызовом, если не угрозой. – Нужен, очень даже нужен. Я нуждаюсь в ваших услугах, Юсико-сан, но они не носят медицинский характер.
– Я не работаю с помпилианцами, – повторила доктор Танидзаки. Она сидела с идеально прямой спиной, поджав ноги под себя: статуэтка в синем шелке. – Всего доброго, господин Вибий.
Крисп не двинулся с места:
– Я оплатил первичный осмотр. Согласно прейскуранту он занимает двадцать пять минут. Прошло две минуты. У меня есть еще двадцать три.
– Вам вернут ваши деньги.
– Я их не приму. Двадцать три минуты, или готовьтесь к проблемам. У меня зубастые адвокаты.
Он блефовал. С другой стороны, если обер-центурион Вибий отправит на Октуберан депешу с просьбой выделить адвоката – неужели родина не обеспечит его юристом с тигриными клыками? Может и отказать. Родина, она такая. Вчера, сразу после того, как секретарь доктора Танидзаки приняла его запрос, у Криспа было прозрение. Смутные догадки брезжили в мозгу еще раньше, во время перелета на Хиззац, и вот: паззл сложился. Свобода действий, чрезмерная для центурионского звания, односторонняя связь с начальством – лаконичное «Действуй, боец!» не в счет! – отсутствие всяких попыток руководить и направлять, учить жизни и давать ценные указания… Иному это послужило бы славным топливом для мании величия, но только не Криспу. Там, наверху, получили все, что требовалось. Дело о пассажирском колланте, считай, закрыто. Сейчас большие шишки решают большие шишечные вопросы, переваривают информацию, зашитую в горстке плесени куим-сё . Усваивают полезные вещества, сбрасывают в сортир шлаки. Ведут переговоры, согласовывают нюансы, строят планы на сто лет вперед. Слоны бодаются со слонами, а он, Крисп – муравей под ногами гигантов. Коллант Пробуса сам по себе уже не представляет стратегической ценности. Вертится юлой на орбите? Меняет спектр, летит на Хиззац? Чем бы дитя ни тешилось… Бойкому щенку подбросили трех орлов в петлицу, вооружили Шваброй с Веником – и махнули на сопляка рукой: валяй! Ковыряйся в отработанном материале, ищи, выгрызай остатки. Будет польза – хорошо. Не будет пользы – затраты мизерные, плюнуть и растереть.
Дерзай, малыш!
Крисп дерзнул. Щенок вцепился в объект «Маэстро» мертвой хваткой. Трепал, как бобик тряпку, рычал, капал слюной. Затворничество в отеле. Посещение кладбища Сум-Мат Тхай. Разговор с пожилой ныряльщицей, в прошлом – соседкой по бунгало. Визит к доктору Танидзаки. Все объяснялось простыми мотивами: объект тоскует по жене, или кем там приходилась объекту убитая девчонка, ищет успокоения, идет к психиру: подрезать памяти слишком острые края… Сходится, кивала логика. Фигушки, огрызалась интуиция. Кого они подбирали на орбите? Объект, между прочим, коллантарий! Пассажира, давила логика. Пассажира в скафандре, высаженного с челнока в открытый космос. Чем не цель эксперимента? Приняли, полетали, высадили обратно в малом теле. Куда высадили? В скафандр! А на планету вернулись в исходном составе…
Вот тебе, дура, говорила интуиция. И показывала, что именно вот тебе. Логика обижалась, умолкала, шла спать.
– Двадцать три минуты, – повторила доктор Танидзаки. – Уже двадцать две. Хорошо, продолжим осмотр. Зачем я вам понадобилась? Хотите купить врачебную тайну? И нет, я не читаю ваши мысли.
– Знаю, – буркнул Крисп. – У меня на лице всё написано. И да, я собираюсь купить врачебную тайну. У вас на приеме был некий…
Он чуть не сказал: объект.
– …Диего Пераль. Я хочу знать, зачем он приходил.
– Я хочу знать, – ласково повторила доктор. – Великая Помпилия хочет знать! Я польщена. Мне хорошо заплатят? Не отвечайте, господин Вибий, я знаю, что хорошо. Сущие пустяки за удачный гонорар. Я смогу погасить ипотеку за дом. Я куплю новый мобиль. Я слетаю на Китту отдохнуть. Догадываетесь, с какой целью я все это перечисляю?
– Нет, – Крисп улыбнулся. – Я же не телепат!
– Время, господин Вибий. Когда говоришь, время идет быстрее. Осталось меньше двадцати минут. Скоро вы уйдете, и я забуду о вашем существовании. И нет, я не расскажу вам ничего о Диего Перале. Таким, как я, опасно продаваться. Можно потерять шестой зубец от шестеренки, а это болезненно.
Зубец, подумал Крисп. Что за ерунда? Наверное, какое-то сякконское суеверие. В докторе Танидзаки не было ничего общего с Эрлией Ульпией. Но то, как она разговаривала с Криспом: насмешка, едва ли не презрение… Шалишь, шестеренка! Ты не Эрлия, и я уже не тот молокосос, который унюхал запах объекта «Маэстро»…
– Я очень прошу вас пойти мне навстречу, Юсико-сан. Так будет лучше для нас обоих. Информацию можно купить, а можно получить иным способом. Мне было бы проще заплатить.
– Угрожаете?
– Предлагаю варианты. Это ведь вы меня осматриваете, а не я вас. Первичный осмотр, общее представление о пациенте.
Доктор встала: хрупкая, изящная, в синем шелке. Крисп не понял, что изменилось в докторе Танидзаки, но ему стоило большого труда справиться с нервами.
– Я чуть-чуть ослабила блоки, – объяснила сякконка. – Сейчас вы меня лучше слышите, а значит, лучше понимаете. Никогда не угрожайте пси-хирургу, в особенности, пси-хирургу, прошедшему школу Сякко. Помпилианец? Это не имеет значения. Психиров нельзя убивать. Психиров нельзя принуждать. Насилие над психирами недопустимо. Ни прямое, ни опосредованное. Это правило. Любой, кто рискнет попробовать это правило на зубок, будет наказан. Понимаете? – любой. Нищий дикарь с Кутхи, владелец верфей на Хиззаце, сатрап Тира – без разницы.
Криспа трясло. Эта женщина… Она говорила чужим голосом! Стояла иначе, двигалась иначе – самую малость, но вполне достаточно, чтобы в кабинете объявился призрак. В унилингве Юсико-сан пробился слабый ларгитасский акцент. В жестах – резкость, несвойственная сякконцам с их округлой пластикой.
– Случись что со мной – начнется расследование. Скорее всего, полиция ничего не сможет вам предъявить. Но клан примет решение, и Скорпионы выйдут из банки. Если же вы возьметесь за моих близких – я сама перешлю энграмму нашей беседы Скорпионам, не колеблясь ни секунды.
Она замолчала.
– Благодарю вас, – после долгой паузы произнесла доктор Танидзаки прежним мягким тоном. – Мне было приятно освежить это воспоминание. Моей подруге угрожали: давно, очень давно. Все, что вы услышали, она сказала одному бандиту. Позже она поделилась энграммой конфликта со мной. Вам понравилось?
– Я…
В прихожей Крисп обувался дольше обычного. Его качало, он боялся наклониться, боялся перенести вес с ноги на ногу. Пальцы закаменели, сандалия выпала, когда Крисп взял ее с пола. По лицу текли крупные капли пота. В кабинете мурлыкал уником, доктор здоровалась, отвечала кому-то – Крисп не слышал, не разбирал слов.
– Задержитесь! – крикнула Юсико-сан. – Идите сюда!
Крисп вернулся, дрожа всем телом.
– Я передумала, – реплика встретила Криспа на пороге, молотом ударила в переносицу. – Верней, меня хорошо попросили. Скажите спасибо аламу Яффе, моему близкому другу. И еще одно спасибо Диего Пералю, давшему согласие на раскрытие врачебной тайны. Могу ли я, слабая женщина, отказать, когда такие люди просят?
Опустившись на колени, доктор Танидзаки склонилась перед молодым человеком в поклоне. Ее лоб коснулся пола: раз, два, три.
– Вы хотели знать, зачем приходил ко мне господин Пераль? Он просил освежить воспоминания о его покойной жене. Это любовь, господин Вибий. Иногда она нуждается в помощи врачей. Вам известно, что на свете существует любовь?
– Д-да, – пробормотал Крисп. – Я в курсе.
– Я рада. Всего доброго, сеанс закончен.

КОНТРАПУНКТ 
из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы» 

Кардинал-советник:

Сын мой, я вызвал вас тайно. Считаете, странно?
Вовсе не странно! Как честную Божью овцу,
Зная вас…

Санчо:

Падре, уж лучше скажите «барана» –
Божьим бараном мужчине быть больше к лицу!

Кардинал-советник:

Сын мой, оставим крестьянам пастушьи сравненья!
Вы – горожанин, торговец. Считай, вы – народ!

Санчо:
(подбоченясь) 

Да, я народ! Я – народный народ, без сомненья!
Трижды народный народ!

Кардинал-советник:

И народное мненье
Мне интересно узнать, так сказать, тет-а-тет.
Друг ваш – поэт…

Санчо:

Да, поэт!

Кардинал-советник:

Вы – поэта сосед,
Значит, культурная личность, знаток, театрал….
В курсе ли вы, что есть мнимо счастливый финал?

Санчо:

Ясное дело! Представьте, что вы у ней дома,
Дело дошло… Ну, короче, дошло! Крепче лома
Ваш…

Кардинал-советник:

Да, я понял.

Санчо:

И в самом финальном конце
Вы понимаете: дело не в нем, подлеце,
Дело-то в ней!

Кардинал-советник:

Я не понял.

Санчо:

Она засыпает!
Морщится, кривится, чешется, сладко зевает,
И засыпает! А ты хоть долбись до камней…
Это есть мнимо счастливый финал, как по мне.

Кардинал-советник:

Вы мне открыли глаза на сценический казус!
Поговорим о политике.

Санчо:

Жду лишь приказа!

Кардинал-советник:

В городе зреет побоище, смута дворян
Из-за поэта. Скажите мне, Божий баран,
Если поэта тихонько спровадить в канал…

Санчо:
(с пониманием) 

Будет ли это нам мнимо счастливый финал?

Кардинал-советник:

Слышал, гуляет он вечером возле канала…

Санчо:

Он не гуляет!

Кардинал-советник:

А вы пригласите, каналья!
И незаметно прижмитесь к поэту бочком,
И по-соседски, могучим народным толчком,
Мнимо счастливый финал обеспечьте-ка мне,
Так, чтобы плач на поминках, но счастье в стране.
Я же подброшу редисочки в ваш огород…

Санчо:

Знаете, падре, что скажет на это народ?
С этакой дичью идите к убийцам-ворам,
Я хоть и Божий баран, но совсем не баран!

Глава восьмая
Ложь и правда

I 

– Райгород, – сказал полковник Дюбуа.
– Что? – не поняла Джессика.
В унилингве не существовало такого слова: «райгород». Был рай, был город. Вместе они сочетались разве что в художественных образах, столь ценимых дедушкой Лукой: город, прекрасный как рай… Ничего подобного вокруг не наблюдалось. Деревья и деревья: стволы, ветки, листья.
– Монахи! – полковник сделал широкий жест, словно это все объясняло. – Монахи, мадмуазель! Они такие затейники!
– Вы не могли бы выражаться яснее?
Они ехали по ухоженному саду. Ряды апельсиновых деревьев выстроились солдатами на плацу. На грушах уже завязались плоды, и не дичка, годная лишь на сушку, а сортовые шедевры, формой похожие на разжиревший контрабас. Вишни, яблони, фиги; клумбы с пионами, миндаль… Вечер кутал сад в дымчатую вуаль, мантилью из темного кружева. Еще чуть-чуть, и мантилья станет черной, траурной. Подробности, детали, милые пустяки – все сгинет, утонет в сумерках.
– Сад – подобие рая, мадмуазель. Монастырские сады называют райгородами, – вне сомнений, Дюбуа гордился собой. Вызвать недоумение у инопланетницы, да еще и у гематрийки? Об этом подвиге будут слагать легенды. – Если так, мы слегка подпортили здешние кущи. Тут был бой, мадмуазель, и славный бой, замечу. Мои гвардейцы – ангелы, мадмуазель! Они изгнали отсюда…
Дюбуа задумался. Аллегория завела его в тупик.
– Ангелов, – любезно подсказала Джессика. – Из рая можно изгнать только ангелов.
– Почему не людей?
– Все истории изгнания, о каких я слышала, сходятся в главном: людей в раю было двое. Мужчина и женщина. Ваша крылатая гвардия сражалась с жалкой парой смертных? Если нет, то я вижу лишь один вариант: ангелы сражались с ангелами. Победители изгнали побежденных за пределы сада, во тьму кромешную.
Маэстро, подумала Джессика. Вот кто оценил бы.
– Вы совершенно правы! – полковник хлопнул в ладоши от восторга. – Ангелы изгнали ангелов! В самом деле, не чертей же… Мы их вышвырнули вон, и теперь герильяс – падшие ангелы. Их удел – прозябать во тьме, а мы обустроим в монастыре преотличную казарму. Дня через три, уверяю вас…
– Казарму?
– Монастырь пустует. Часть монахов убита во время боя, часть подалась в горы, в партизанские отряды, остальные сбежали. Горстка стариков? Они не в счет. Им просто некуда идти, да и сил нет. Мы даже не станем их выгонять, пусть живут. Сада жаль – мои ангелы превратят его в дым. Вечера холодные, парни будут греться у костров…
Джессика огляделась повнимательней: груши, яблони, миндаль. Сегодня она настояла на том, чтобы ехать верхом. Было бы нелепо появиться перед доном Фернаном в громоздком рыдване. Дюбуа галантно предложил разделить с ним седло, но это было бы еще нелепей. В итоге Джессике подобрали замечательную лошадку: маленькую, грациозную, с золотым сердцем. Девушке даже показалось, что она умеет ездить верхом. Шагом, разумеется. Рысь, не говоря уже о галопе, выматывала из нее все кишки.
За спиной, в рюкзаке, возилась Юдифь. Кобра не одобряла верховую езду.
– И вы так спокойно говорите об этом, полковник?
– А чего вы ждали, мадмуазель? – Дюбуа улыбнулся. Интерес спутницы нравился ему, вопросы забавляли. – Я солдат императора. Мне не чужда гуманность. Но мои люди нуждаются в крыше над головой, и я поселю их в монастыре. Им надо согреться, и сад пойдет на дрова, а здешняя библиотека – на растопку. Если кто-то расколотит скульптуру или сшибет лепнину с потолка трапезной – я стану разбираться. Случайно? Я закрою на это глаза. Нарочно? Я отмечу, что это произошло случайно. Сержант изобьет болвана в хлам, чтобы в следующий раз не попадался, тем дело и кончится. Да, я превращу сад в дым, а монастырь в казарму. Да, это вряд ли прославит мое имя. Но Бравильянка падет, император одобрит, а я стану генералом. Ваши соотечественники воюют иначе?
Джессика кивнула:
– Иначе.
– Милосердней?
– Рациональней. Вы слышали о шагающих танках? Они не нуждаются в постое и зимних квартирах. Стены Бравильянки пали бы за четырнадцать минут, гарнизон сдался бы через двадцать шесть минут плюс-минус минута. Я бы спрогнозировала более быструю сдачу, учитывая момент устрашения при падении стен. Но примем во внимание человеческий фактор: гарнизоном может командовать герой. Восемь минут я даю на панику, бунт солдат и гибель этого дурака.
– Дурака?
– Командира. В любом случае, жертв было бы меньше.
– Со стороны бравильянцев?
– Со стороны моих соотечественников.
– Танкисты тоже не нуждаются в постое? Они не едят, не спят?
– «Нефилим» полностью автоматизированы. Управление с орбиты, операторами военного корабля. Один оператор на батальон. Многопотоковое мышление позволяет курировать до сорока машин одновременно.
Полковник перестал улыбаться. Разговор свернул на скользкую дорожку. Особенно не понравилась Дюбуа точность времени, отведенного для штурма: четырнадцать минут, двадцать шесть минут. Плюсы, минусы, дьявол их забери! Крылось в этой точности что-то, что делало высокого, статного, широкоплечего Дюбуа мелочью, пылинкой, статистической погрешностью, которой можно пренебречь.
– Сменим тему, – предложил он. – Мне вполне хватает войны в походах, чтобы обсуждать ее на прогулке с мадмуазель. Нет, но каков вечер? Не будь я человеком чести, я бы не отдал вас маркизу. Ей-богу, не отдал бы!
– Взяли бы в плен?
– В любовный плен, мадмуазель! Я – ваш пленник…
Замолчав, Дюбуа придержал коня. Жестом он приказал гвардейцам эскорта умерить прыть. Узкие дорожки сада позволяли ехать бок о бок двум, максимум, трем всадникам. К счастью, здесь дорожки пересекались, образуя перекресток. Последовал другой жест, и четверка гвардейцев, попарно обогнув полковника с Джессикой, заняли места на «поперечине». Остальные ждали в тылу. Ладони легли на рукояти пистолетов и сабель. Уши чутко ловили каждый звук. Раздувались ноздри: не обладая собачьим нюхом, молодые люди так проявляли темперамент.
Чуя театральность момента, Дюбуа взял с собой только офицеров. Учитывая шанс угодить в засаду, он взял только младших офицеров: боялся обезглавить полк. Пришлось бросать жребий – ехать хотели все, назревал целый букет дуэлей.
– Нас ждут, – привстав на стременах, полковник вгляделся в сумерки. – Десять пехотинцев, один конный. Ваш кумир, мадмуазель, меня не разочаровал. Как и я, он – человек чести.

II 

– Пожалуйста, не надо.
Диего осекся. Он и рот толком не успел открыть. Сегодня – Господи помилуй! – Карни была тихой и печальной. Изумление, праведный гнев, требования вызвать на дуэль очередного хама и лжеца – все ушло, сгинуло, истерлось в космическую пыль. С минуту девушка просто ехала рядом. Казалось, каждый шаг, сделанный белой кобылой, старит ее на год. Вот они с Диего ровесники, вот она годится ему в старшие сестры, в матери; вот, не оглянувшись, Энкарна де Кастельбро уходит в бездну времен, становится воспоминанием. Оробев от столь разительной перемены, маэстро понуждал себя заговорить с ней, начать беседу, сказать что-нибудь, важное или пустяковое, лишь бы не молчать… Решимость его таяла, едва с губ грозило слететь одно-единственное слово. Позади тащился безгласный конвой: все как онемели. Горите в аду, предатели! Когда же сеньор Пераль собрался с духом…
– Бедный мой, бедный ястреб! Представляю, какого труда тебе все это стоило. Ты ведь совершенно не умеешь врать.
И что тут возразишь? Маэстро вздохнул, да так тяжко, что его жеребец с тревогой покосился на всадника: эй, ты в порядке? Символ символом, а жеребец нервничал.
– Хочешь, я все скажу за тебя? Мы угодили в червоточину. Нам мешает аномалия. Мне мерещится черт знает что. На нас напали фаги…
Ни нотки сарказма. Издевайся Карни над ним, унижай она маэстро – Диего было бы легче. Тот, кто насмехается, вооружает тебя; тот, кто сочувствует, обезоруживает. Радуйся, несчастный! Учителя фехтования станут заучивать твой афоризм наизусть.
– Да, – с усилием выдавил Диего.
Он закашлялся. Карни терпеливо ждала. Ждал весь коллант, пытаясь угадать, во что превратится это жалкое, это позорное «да». Да, аномалия? Да, мерещится?
– Да, я лжец. Я думал…
– Ты думал, – пришла на помощь Карни, – так будет лучше?
– Какая разница, что я думал? Все становилось только хуже…
Проселочная дорога, пыля, забирала вправо. Кавалькада огибала осенний лес. Безнадежная каторга: лес тянулся и тянулся, ему не было ни конца, ни края. Вековые дубы, темная бронза крон с прожилками зеленой патины. Трепетный, даже в безветрии дрожащий багрянец осин. Зелень редких елей. Медовое золото вязов. Прозрачное до звона небо. Грусть уходящего лета. Горький аромат опавших листьев. Почему листья осенью заранее пахнут дымом? Еще нет никаких костров, а они уже что-то знают…
Дорога закручивалась широкой спиралью, пряталась за краем леса. Там, в невидимой дали, она стремилась к горизонту. По левую руку тянулась серо-желтая степь, изрезанная оврагами, вздыбленная странными асимметричными холмами, пологими с одной стороны и косо срезанными с другой. Срезы обнажали грязно-белое меловое нутро.
По спирали коллант уходил от центра звездной системы, скользил вдоль пояса астероидов.
– Я не хотел тебя пугать. Боялся, ты запаникуешь…
– Что с нами?
Она устала, сказал себе Диего, как пощечину отвесил. Устала от лжи, беготни, смены декораций, от неведения и непонимания. Она хочет знать правду. Живая или мертвая, она имеет право все знать ничуть не меньше любого из нас.
Листья знают, а она и подавно.
Геккон, вспомнил маэстро. Геккон по кличке Убийца. Визг на все побережье. В курином бульоне проварить корень галангала. Красные глаза по утрам. Походы на рынок, наука торговаться. Здесь Хиззац, здесь пляшут. Это было вчера. Нет, это было сегодня. Нет, это было всегда.
– Мы не можем высадить тебя на планету.
– На Хиззац?
– Да хоть на какую-нибудь!
– Совсем не можете?
– Совсем не можем.
– Стая бесов, мой брат… Это не наваждение?
Банк, вспомнил маэстро. Она открыла нам счет в местном банке. Я бы не смог. Деньги Васко д’Авилькара, ее жениха. Я требовал вернуть их дону Васко. Она спорила до хрипоты. И вдруг уступила. Почему? Сейчас мне известно, почему. Если бы она настояла на своем, я бы сломался. Вряд ли мои обломки приползли бы друг к другу, чтобы воссоединиться. Девчонка, мотылек, вечный победитель, она понимала, что дон Васко не примет возврата. Она сдалась и победила: мы сохранили деньги, она сохранила меня, целого и невредимого. И я, даже не догадываясь об итогах этой дуэли, поплелся в Унихрам: «Из костра пылающего взываю к Тебе, из сердцевины пламенной…» Она уговорила меня оплатить полчаса молитвы. Скидки по понедельникам, утром, с семи до десяти…
– Нет, это не наваждение. Дон Фернан тоже побывал здесь. Это долгая история, дитя мое, – впервые в жизни Карни выслушала «дитя мое» без скандала. Слабая улыбка, и больше ничего. – Однажды мы вернемся домой, и я все расскажу тебе. Все-все, до конца. Ты веришь мне?
– Если мы вернемся?
Щелчок пальцами-кастаньетами. Призрак ритма. Намек на мелодию. Актриса, игравшая Кончиту в «Колесницах судьбы», обладала прекрасным грудным контральто. Но и Энкарна де Кастельбро, звезда домашних спектаклей, тоже справилась:

Скачет всадник
к горам далеким,
Сеньорита
глядит с балкона,
Скачет всадник
назад к балкону,
Сеньорита
спешит навстречу…

Будь у Диего гитара, а к ней все мастерство Шуко Кальдараса, доктора изящных искусств и любителя ходить без штанов, он не стал бы подыгрывать. Пятачок земли, вспомнил маэстро. Сырой, курящейся земли. Веер тропинок. Живые изгороди. Таблички на занозистых столбах. Камни с эпитафиями. Люки в жиденькой траве. Вниз, прямо в ад, ведут ржавые скобы. Вирт, личный уголок Карни. «Стиль ретро, – сказала она. – Возврат к природе.» И спросила: «Поменять дизайн?» Я учился пользоваться виртом. Она была готова поменять что угодно: дизайн, Эскалону на Хиззац, дворец на бунгало. Лишь бы я научился. Чему я учился на самом деле? Чему я учусь до сих пор?
Вспоминалось легко, ярко, болезненно. Черточки, нюансы, подробности. Вторые планы. Цвета, запахи, звуки. Доктор Танидзаки была мастером своего дела.
«Ты права, маленькая женщина в синем шелке. Теперь мне будет больно до конца моих дней. За этим я пришел к тебе.»
– Когда мы вернемся, – сухо отрезал маэстро.
Он хватался за сухость, раздраженность тона, как матрос с разбитого корабля, барахтаясь в воде, хватается за скользкую крышку от ларя. Так Диего вел уроки с талантливыми балбесами, видя, что не получается, и зная, что получится.
– Пока что, извини, у нас не очень-то выходит. Всадник скачет, сеньорита глядит с балкона.
– У нас? В каком смысле?
– В обычном.
– Тебя-то они могут высадить на планету? Или… О Господи!
Коллантарии отстали, тащились позади. В разговоре, похожем то ли на ссору, то ли на исповедь, им не было места. Диего Пераль взял всю вину на себя – тут им тоже не было места. Разве что в стыде – сколько стыда ни брал на свою долю маэстро, его хватало на всех.
– Я больше не пассажир. Я теперь коллантарий, как они. Взлет, посадка – за меня не тревожься. Это еще одна долгая история. Я бы поменялся с тобой местами, но в этом мне отказано.
– И вы не садитесь на планету из-за меня? Скитаетесь по космосу, воюете с бесами – из-за меня?! Если бы я знала… Сколько же вы натерпелись!
– О, сеньорита! – Пробус подъехал ближе. – Как вы правы! Мотаемся, мотаемся… Пол-Ойкумены избороздили, и все никак! Я и забыл, как выглядит твердая земля…
Гневным жестом маэстро прервал его монолог:
– Молчите! Хватит лжи! Карни, мы высаживались на Хиззац. Высаживались на Сечень. Взлетали с Китты. Большое тело, малое – нам все равно. Нам – да, а тебе – нет. Ты…
Коллантарии замерли, забыли дышать. Варвар обезумел! Сейчас он откроет ей все! Скажет: ты погибла, ты похоронена на Хиззаце. Ты – призрак. Волновой клон, неприкаянная душа. И что тогда?
Что?!
Над верхушками деревьев плыло облако листьев, сорванных ветром. В нем, словно в зеркале, отражался лес: кармин, охра, зелень, ржавчина… Впрочем, ветра не было. Лес замер, как перед грозой, а облако все равно двигалось, следовало за коллантом параллельным курсом.
Рой.
Диего не сразу его узнал. Рой изменился: встревожен, растерян, он менял цвет подобно хамелеону, угодившему в калейдоскоп. Это выше моих сил, сказал Диего рою. Я не хочу лгать Карни. Но открыть ей всю  правду?! Ложь во спасение, спасение во лжи. Во лжи нет спасения. В смерти нет покоя. На кладбище Сум-Мат Тхай корни дерева заливают кислотой, а святые люди отделяют мясо покойника от костей. Нет, она ничего не узнает про кладбище.
– Бедный ястреб, – Карни тронула маэстро за рукав. – Глупый верный ястреб. Зря стараешься, зря крыльями машешь. Это я во всем виновата…
– Неправда! Ты ни в чем…
– Я спорила с тобой. Дурочка! Ты был прав, а я нет. Дьявольское наваждение, говорил ты. Я смеялась, кивала на энциклопедию. Какая энциклопедия, если мы трижды дали согласие? Сатана любит, когда мы три раза соглашаемся с его предложением. Я настояла на своем, и вот – ты выводишь меня из преисподней. Ястреб, нам не выйти вместе…
Внезапная религиозность Карни стала для маэстро кинжалом, вогнанным под ребро. Она не сказала «мой», вздрогнул Диего. Она сказала просто: «ястреб». Я терпеть не мог это прозвище; я ненавижу его в усеченном виде. Вторая, роковая ошибка. Да, я помню. Я помню так ясно, словно это произошло вчера. Банкет по случаю юбилея, «Гусь и Орел», звон посуды, и Карни произносит, глядя на моего отца: «Вторая ошибка – это финал. У Монтелье главный герой накладывает на себя руки. В эскалонских постановках герой остается жив. Вы считаете такой финал более выигрышным?» И мой отец уходит от ответа: «Я считаю его традиционным.»
Вторая ошибка. Десятая. Сотая.
Будь ты проклята, доктор Танидзаки! Будь благословенна…
– Отставить! – мастер-сержант, военная косточка, в тычки погнал хлюпика-маэстро прочь. – Приказы не обсуждаются. Возвращаемся, и точка!
– Возвращайся сам. Боишься оставить меня здесь? Не бойся, все в порядке. Тут не так уж плохо: ни котлов, ни смолы, – взмахом руки Карни обвела лес, степь, холмы. – Будешь навещать меня. Иногда, по выходным.
Шутка, понял Диего. Такая вот шутка.
– Со мной же ничего не происходит, пока тебя нет? Совсем-совсем ничего? Ну и хорошо. Стану жить одним днем – вечным выходным…
– Разговорчики! – окрик насквозь провонял фальшью, но у мастер-сержанта была дубленая шкура. – Донья Энкарна, вы отказываетесь мне помочь?
– Помочь? Как?!
– Кто из нас всегда добивается своего?
Он подхватил Карни: удивительно легкую, почти невесомую. Опустил на седло впереди себя, даже не заметив, что вынуждает девушку сесть по-мужски. И зашептал, забормотал в ухо, умоляя, заклиная, требуя:
– Хочешь вернуться? Хочешь?! Мало хочешь, слабо! Желание и действие – одно и то же. Я тебя тащу, а ты тащись, ладно? Вместе, вдвоем! У меня не получается, надо вместе…
Никогда в жизни Диего Пераль не говорил так много. Больше смерти он боялся остановиться, запнуться, умолкнуть. Следуя за маэстро, коллант перешел с шага на рысь, ударился в галоп.
– Мы поселимся в бунгало, на берегу океана. Я наймусь на верфи, охранником. Ты купишь мне полчаса молитвы. Сваришь суп, острый суп. Ты веришь мне?! Молчи, не отвечай. Молчи! Скачет всадник назад к балкону, сеньорита спешит навстречу…
Белая кобылица – рядом, не отстает. Лес смазался в полосу. Дорога бьется под копытами. Хвостом кометы уносится назад пыль. Вот и каменистая тропа. Глыбы базальта. Рой в небе. Синица в руках. Дрожит, просится на волю. Нет уж, мы хотим в клетку, это наша любимая клетка, мы в ней родились…

…потеряв равновесие, он упал на четвереньки, ударился коленями. Боль была ничтожной по сравнению с той, что жила у маэстро внутри, которую доктор Танидзаки извлекла на свет божий, очистив от всего наносного, как днище корабля – от ракушек.
Хиззац.
Вторая, десятая, вечная ошибка.
Энкарна де Кастельбро не вернулась с небес.

III 

– Зачем вы приехали? – спросил дон Фернан.
– Прилетели, – исправил Пшедерецкий. – Зачем вы прилетели?
Не отвечая, Джессика смотрела на них обоих. Здесь, в монастырском саду, дон Фернан, маркиз де Кастельбро, и Антон Пшедерецкий, звезда спорта Ойкумены, менялись местами так быстро, что даже изощренный рассудок гематрийки опаздывал, стараясь уловить момент перехода. Я никогда не выиграю у него, подумала Джессика. У этого? Нет, никогда. Вот, я уже объединяю их в одного человека, как раньше. А он бьет без промаха, в самое уязвимое место.
– Зачем? – переспросила она.
– Выигрываете время? – дон Фернан улыбнулся. – Не надо, прошу вас.
Он едва держался в седле, но Джессике не казалось, что дон Фернан ранен. Поза, осанка, жесты говорили о другом. Контузия, предположила она. Сотрясение мозга. Ему надо лежать в постели. Тысяча таких, как я, не уложат его в постель.
– Хорошо, – кивнул Пшедерецкий. – Давайте, я сам. Выдвигать версии поведения гематрийки, выстраивать логику за нее… Есть ли лучший способ потешить гордыню? Начнем же! Вы намерены убедить меня прекратить игры в войну? Отказаться от сопротивления? Выйти в отставку? Вряд ли, вы слишком хорошо меня знаете. Итак, этот вариант отпадает.
Он сказал «меня», подумала Джессика. Вы слишком хорошо меня знаете. А прозвучало как «нас». Он все понял. Он понял, что я поняла, что он… Но почему он сказал «меня»? Чужие игры, чужая война…
– Вы хотите, – Фернан подъехал ближе, – спасти чемпиона? Уберечь талантливого спортсмена от кровавой бани? Я тоже этого хочу. Вы даже не представляете, сеньорита, как я этого хочу! Но спортсмен, осел драный, уперся, и все. Сперва он отказывался лететь на Террафиму, и нам пришлось устроить дуэль без секундантов. Теперь он отказывается покидать Бравильянку. Наотрез! Честное слово, лично у меня уже накопился десяток веских поводов бросить город к чертовой матери. Отпраздновать труса? Мне, маркизу де Кастельбро? Да сколько угодно! Я – очень прогрессивный маркиз, гранд нового поколения. Но спортсмен… Короче, и эту тему мы закрываем, как бесперспективную.
Позор, вздохнула Джессика. Он делает меня одной левой.
– Вы хотите, – сам того не замечая, Пшедерецкий массировал ладонью затылок. Шляпу он сдвинул на лоб. Похоже, его мучили головные боли, – воззвать к моему разуму? Вернуть мне здравомыслие? Объяснить, что в масштабе Галактики эта война – ноль, мизер?
Перо, украшавшее шляпу, защекотало дону Фернану нос. Маркиз выхватил платок из-за обшлага со скоростью, удивительной для контуженного человека, и чихнул согласно приличиям, в батист и кружева.
– Я согласен, – продолжил дон Фернан, восстановив равновесие. Манеры манерами, но чих едва не сбросил его с коня. – Рейтинг эскалонской кампании в топе гала-новостей ничтожен. Праздник для исторических реконструкторов, мучение для сеньора Пераля. Он смотрит новости? Часто? Я рад.
– Чему? – спросила Джессика.
– Пусть мучится. Такие друзья, как мы, радуются страданиям друг друга. Это вполне в духе комедий Пераля-старшего. Зачем вы прилетели сюда, Джессика Штильнер?
– Ну, хотя бы для этого, – она расстегнула пояс.
Пояс, вернее, поясную портупею она купила сразу по прилету в космопорт Сан-Федрате, в оружейном салоне «Espada», освобожденном от таможенных пошлин. Наверняка в Эскалоне портупея обошлась бы дешевле, но Джессика не хотела тратить лишнее время на поиск магазина. Два кожаных ремня: первый служил поясом, второй был подшит к первому. Трубка, куда вдевались ножны. Дублирующее крепление на середине спины. Удобная вещь: тяжесть оружия почти не ощущалась.
– Вот, возьмите, – Джессика протянула дону Фернану шпагу вместе с портупеей. – Возьмите, она ваша.
– Говорите громче, – попросил Пшедерецкий. – Я плохо слышу.
– Вы оглохли? Вам надо в больницу.
– Ерунда. Лекари говорят: через неделю пройдет. У них, коновалов, большой опыт. Вы просто говорите громче, и все.
Шпаги он не взял. Джессика держала все хозяйство – клинок, ножны, портупею – на весу, бросив поводья. Только бы лошадь не заартачилась, подумала она. Только бы не лошадь. Я чувствую себя полной идиоткой. И он, скотина, это знает. Он радуется. Такие друзья, как мы, продолжение следует.
Полковник Дюбуа, человек чести, вместе с гвардейцами отъехал назад, к перекрестку. Сдал назад эскорт губернатора осажденной Бравильянки. Джессика не сомневалась, что позже они вернутся. Комедии Пераля-старшего? Любимая мужская комедия: «Благородные враги, или Тысяча поклонов».
– Нет, не возьму, – нарушил паузу дон Фернан. Казалось, вняв совету говорить громче, Джессика все это время умоляла его принять шпагу обратно. Кричала, знаете ли, во всю глотку. – И не просите.
– Подарки не отдарки? Что за ребячество?!
– Отдарки. Я бы взял шпагу, пришли вы ее почтой. Посылка на мое имя, и я забираю подарок без колебаний. Но вы летите на Террафиму, ищете меня в оккупированной Эскалоне, едете в Бравильянку… Вы бессмертны? Неуязвимы? Или всего лишь безмозглая? Я, варвар, взываю к гематрийке, которую дикарка упрятала под сто замков! О да, паспорт, гражданство, вся мощь Лиги… Кто обидит дочь могучей, влиятельной, высокоцивилизованной расы? Да кто угодно! Случайная пуля, банда мародеров, лошади понесли, карета летит в пропасть…
Пшедерецкий наклонился вперед:
– Пороть вас некому!
– Некому, – согласилась Джессика. – Отец порет фундаментальную науку. Это так эротично! Мать умерла, я ее совсем не помню. Знаю лишь, что она, гематрийка под сотней замков, однажды сбежала из-под покровительства могучей, влиятельной, высокоцивилизованной семьи Шармалей… Сбежала, и к кому? К бородатому прожектеру, посмешищу среди ученых мужей. У мамы не было шпаги. Я да мой брат Давид – вот и весь подарок, который она сделала этому варвару. Зачиная нас, мама рисковала больше, чем я, разгуливая у стен Бравильянки.
– Вы немедленно…
– Хватит, – попросила Джессика обоих: маркиза и чемпиона. – Что за семейная сцена? Такое впечатление, что мы тыщу лет прожили в законном браке. Я взываю к вашему рассудку, вы – к моему… Вы глухой, я глухая, да? Забирайте вашу фамильную шпагу и…
– И что? Что дальше?!
Туше́, призналась Джессика. Я понятия не имею, что дальше.
– Позвольте мне, – вмешался полковник Дюбуа. – Я знаю, что дальше.

IV 

– Вы в курсе, который час? – сварливо поинтересовался профессор Штильнер.
Гиль Фриш даже не взглянул на браслет:
– Четверть первого.
– Ночи! – уточнил Штильнер. – Да-с, ночи!
– Мы дико извиняемся за вторжение, – зрелище смущенного Пробуса было настолько чуждым всей логике бытия, что Штильнер попятился. Воспользовавшись оплошностью профессора, координатор колланта бочком протиснулся в апартаменты. – Простите, что тревожим, но нам… Поговорить бы нам, а? Потолковать, посудачить? Вы не спите?
– Уже не сплю!
– Ну вот, вы все равно не спите! Это, конечно, не оправдание…
– Как вы узнали, что я бодрствую?
– Полы, Адольф Фридрихович. Здесь очень скрипучие полы.
Ответ прозвучал дуэтом – от дверей и с дивана, стоявшего у окна. Гиль Фриш и Идан Яффе секунд тридцать смотрели друг на друга, потом Фриш отвел взгляд и заученным движением кивнул своему спутнику: все в порядке. Мар Яффе нам не помешает. И вообще, он в любом случае никуда не уйдет.
– Заговорщики! – рассмеялся профессор, наслаждаясь пантомимой. – Садитесь, будем чай пить. Ну-с, я вас слушаю, господа полуночники!
– Спасибо, душа моя! Большое человеческое спасибо! Я бы на вашем месте нас и на порог не пустил! В тычки бы, взашей, поганой метлой…
Пробус молол языком, как заведенный. Он сунул нос в чайник для заварки:
– Черный? Крупнолистовой? Высокогорный? На Хиззаце рай для чаеманов. Главное, места разведать, лавочки, и непременно на развес…
– Вы пришли обсудить торговлю чаем?
– Нет-нет, что вы! Это я к слову. Не знаю, как начать… Поймите, душа моя: все дело в нас, коллантариях. Не лично в нас с мар Фришем, а в тех нас, которые остальные. Мои коллеги места себе не находят! Шепчутся по углам! Планы строят, безумные планы…
– Они боятся?
Профессор вцепился пятерней в собственную бороду. Когда Штильнер начал мерить шагами комнату, каждый шаг сопровождался жалобой рассохшихся половиц.
– Боятся продолжать эксперимент? Выходить в волну? Да, я понимаю: девушка застряла, стая рыщет поблизости… Вот ведь закавыка! Повышение гонорара решит проблему?
– Вы неверно нас поняли.
Предоставив Пробусу возможность продолжить, мар Фриш извлек из буфета комплект чашек из грубой пористой керамики и занялся чаем.
– Совершенно верно! В смысле, неверно! Можно сказать, точь-в-точь наоборот!
– Не надо повышать гонорар?
– Надо! Это всегда надо. Но, душа моя, дело-то не в гонораре!
– В чем же тогда?
Пробусу удалось удивить даже алама Яффе. Ушлый помпилианец, меркантильный до мозга костей, вдруг заявляет, что дело не в гонораре?! Воистину, Ойкумена перевернулась!
– Они… мы… Мы же тоже люди! У нас же тоже нервы! Маэстро, бедолага, с его деточкой… Не были вы на орбите, профессор! А вот слетали бы, полюбовались – и содрогнулись бы! У нас сердца кровью обливаются! Да-да, сердца! У всех, даже у моего Якатля!
Пробус закашлялся. С опозданием до него дошло, как звучит упоминание астланина и сердца, обливающегося кровью, в одной фразе. Чай, поданный Фришем, пришелся кстати. Жадно припав к чашке, обжигаясь, давясь и булькая, Пробус выхлебал половину содержимого – и упал на стул, отдуваясь.
– Старый я дурак! Не обращайте внимания: меня, случается, заносит. Так вот, маэстро… Это ж такая пара! Это ж такая любовь! Вы засмейтесь, профессор, и я вас задушу, клянусь, задушу насмерть! Он ее с того света возвращает, она за него – с саблей на фага! Да что там сабля! Я думал, она ту дрянь голыми руками порвет… Нет наших сил смотреть, как они мучаются! Он ее тянет-потянет, а мы? Отвези-привези, стой, не отсвечивай. Стоим, не отсвечиваем. А душа-то болит! Душа мается! Боюсь я, профессор, наломают наши дров. У них же идеи! Они же в бой рвутся! В любовь, в самую середку!
– Идеи? – в глазах профессора зажегся интерес. – Ну-ка, с этого места в деталях…
Приняв из рук Фриша чашку, Штильнер сделал глоток, кивнул с одобрением и устроился в кресле.
– Ну, вы же сами говорили про целое? Про единое целое? Дескать, маэстро должен ощутить… Говорили?
– Говорил. Но не вам, – Штильнер нахмурился: седой грузный сыч. – Откуда вам это известно?
– Ой, да бросьте вы, профессор! Телепаты мы, телепаем как умеем… Короче, Сарош и предложил: надо бы маэстро сознание расширить! Ну, знаете, философия: я – не я, личное-безличное… Расширим, значит. Так, чтобы он ее от себя не отличал!
– Расширить сознание? Каким же образом?
– Есть, мол, средства. И Джитуку туда же: есть! Еще какие!..
– Средства? Выражайтесь яснее!
– Наркотики, – уточнил мар Яффе.
– Вы предлагаете накачать Диего Пераля наркотиками?!
– Не я! Сарош, болван, его идея! А мы с Фришем – бегом к вам! Только он «накачать» не предлагал. Сказал: подберем и препаратик, и дозировочку…
На лице Штильнера метровыми буквами было написано все, что профессор думает по поводу препаратиков, дозировочек и методов, предложенных Сарошем.
– Вы когда-нибудь ходили в волну пьяным? – с опасной вкрадчивостью поинтересовался он.
– Пьяным? – смешался Пробус. – Нет, душа моя, не хаживал. Так, выпивши: кружечка пива, рюмочка «Егерской»…
– В большом теле для вас что-нибудь менялось?
– Выходили медленней. А там, в волне… Нет, ничего! Как и не пил!
– Вот и ответ. Препаратики ничего не дадут, только выход замедлят. Это уж как пить дать, извините за каламбур! Я категорически запрещаю любые идиотские эксперименты! Так и передайте вашему Сарошу…
– Сами ему скажи́те, профессор! Они от нас с Гилем прячутся, секретничают. Видят, что мы не одобряем. Мы чего ночью приперлись? Ждали, пока народ спать уляжется…
– И скажу! Я ему так скажу, что чертям в пекле тошно станет! Ойкумена с овчинку покажется! А что еще за идеи предлагали ваши коллеги?
За такой интонационный переход Луис Пераль рукоплескал бы актеру целую минуту – или прогнал бы взашей, в зависимости от сценической ситуации.
– Глупости всякие! Глупости!
– Конкретизируйте!
– Магда предлагает ревность, – лаконично уведомил мар Фриш. – Анджали с ней согласна.
– Ревность? – Штильнер задумался. – Это как?
– Ну что вы, как маленький! Магда, значит, с маэстро шуры-муры, на глазах у деточки. А потом мы на планету, и деточка за нами. Чтобы, значит, Магде в волосы вцепиться, отбить своего…
– В волосы? Нет, не годится.
– Вот и я говорю: не годится! А еще они рой хотят к нам затащить! Ну, в коллант…
– Рой? Как?! А главное, зачем?!
Похоже, на последний вопрос у профессора имелся ответ, но он желал сперва выслушать версию коллантариев. Штильнер выбрался из кресла, сунулся к заварничку. За время разговора остатки чая настоялись так, что жидкость, льющаяся в профессорскую чашку, походила на смолу. Штильнера это более чем устроило: он предпочитал крепкие напитки и концентрированные вкусы.
– Зачем? – вздохнул Пробус. – Сотрудничество, гори оно огнем! Джитуку с Сарошем к нашим спасителям с утречка намылились. Ну, к другим коллантам… Мириться пойдут.
– Мириться? Вы успели поссориться?!
– Наши носы задирают. Мы же при любви, при великой, соучастники мы. А эти – боком, на подхвате. Ну, эти завидуют. Тоже хотят к любви поближе. Разругались в хлам…
Развивать тему ссоры помпилианцу не хотелось. Судя по всему, в задирании носов он принимал деятельное участие.
– Рассказывайте, – велел Яффе.
– Я лучше покажу, – Фриш выложил на стол коммуникатор. – У меня есть запись.
Гематр активировал сферу в режиме обзорника.

V 

– Луна взошла.
Улыбаясь, полковник Дюбуа смотрел на небо:
– Сегодня полнолуние. Не правда ли, светло как днем?
– Вы правы, – с суховатой вежливостью согласился дон Фернан. – Чудесный вечер.
Луна и впрямь удалась на диво. Млечно-желтая красавица, она припудрилась звездной пылью, скрыв оспины кратеров. Едва касаясь вершин деревьев, сияя алмазной диадемой, королева ночи плыла над садом: выше, еще выше. Лучи-труженики выбелили стволы вишен и груш, лучи-богачи швырнули в траву сотни золотых монет. Ночные птицы затянули свои псалмы, славя Господа и свободную любовь. Хор распевался, ширился, набирал силу: щелчки, рулады, трели. По белым накрахмаленным полотнищам ринулись тени. Они спешили, торопились наиграться в салки, пока луна не ушла в зенит, укоротив им прыть.
– Я домосед. Я не бывал нигде, кроме Террафимы, – эту реплику полковник адресовал Джессике, присовокупив к словам изящный поклон. В седле это было непросто сделать, но Дюбуа справился. – У вас в театрах сцены освещаются прожекторами? Турелями софитов?
– «Солнышками», – уточнила Джессика.
Она отвечала, не думая. Все внимание уходило на анализ поведения Дюбуа. Жестикуляция, поворот головы, пальцы левой руки небрежно играют поводьями. Будь они соперниками на фехтовальной площадке, ученица Эзры Дахана уже сделала бы выводы. Но беседа велась в саду, в вечернем монастырском саду… Вот, поняла Джессика. Вот зацепка! Мы беседуем в саду, на глазах публики – двух десятков вооруженных людей. Но для Дюбуа они – не публика. Дюбуа ведет себя, словно премьер-актер в окружении массовки, перед финальным монологом – нет! – актер перед выигрышной мизансценой, отработанной на репетициях до мелочей – нет! – он не актер, он притворяется актером, не играет, а наигрывает…
– «Солнышками» с регулируемым спектром и фокусом. Я читала об этом в вирте. Увы, полковник, я никогда не была в настоящем театре.
– Неужели? Примите мои соболезнования!
Он притворяется актером, напомнила себе Джессика. Он в театре, даже если это театр войны, он наслаждается сценой – нет! – предвкушает скорое, более острое наслаждение – да! – он спланировал сцену до мелочей, выстроил в воображении, расписал по нотам. Я знаю, что дальше, сказал он. Знаю, что дальше. Нет, он не актер. Кто же вы, полковник Дюбуа? Драматург? Режиссер?
Какова ваша сверхзадача?!
– Примите мою благодарность, полковник, – эхом откликнулся Пшедерецкий. – Я не забуду того, что вы сделали для меня и госпожи Штильнер. До свиданья! Уверен, мы скоро встретимся опять…
– Да мы и не расстаемся, – благодушно рассмеялся Дюбуа. – Куда вы спешите? Думаете, со стен Бравильянки луна еще прекрасней?
– Предлагаете остаться? Любоваться луной до утра?
– Светло, маркиз. Ах, как светло! В театрах Эскалоны жгут свечи, в театрах Рипража – газовые рожки. На просвещенной родине мадмуазель – солнышки с регулируемым спектром. Отчего бы нам с вами не воспользоваться услугами луны?
И спустя две с половиной секунды после того, как Джессика все поняла, прочитала в книге под названием «Полковник Дюбуа», полковник небрежно заметил:
– У вас десять спутников. У меня – тоже. Не скрестить ли нам шпаги, маркиз? Уверяю вас, об этой дуэли напишут поэмы.
– Вы же и напишете?
Дон Фернан не скрывал сарказма.
– Я? Ни в коем случае. У меня другой интерес, сугубо практический.
– Шпаги, полковник? Может, лучше стреляться?
– Вы меня разочаровываете, маркиз. Я был лучшего мнения о ваших стратегических талантах. Начни мы стрельбу, и сюда сломя голову примчатся желающие принять участие в спектакле. Караулы поднимут тревогу, начнется свалка, резня. Подключится артиллерия… Благородный эпизод? Грязь и дичь. Он превратится в заурядность.
– Звон клинков?
– Чепуха. Звон клинков слишком тих. Он никого не привлечет в Сан-Бернардино.
Дон Фернан откинулся на заднюю луку седла:
– Святой Господь! Полковник, вы романтик!
– Ошибаетесь. Я практик, человек дела. Во мне нет ни капли романтичности, и мадмуазель наверняка уже сообразила, к чему я клоню. Вы же гематрийка, мадмуазель? Или меня ввели в заблуждение насчет фантастической расчетливости гематров?
– Слишком мало данных, – сказала Джессика. – Вас отзывают в штаб?
– Браво!
Дюбуа захлопал в ладоши:
– Да, меня отзывают в штаб. Зачем?
– Вас хотят снять с командования полком.
– Почему?
– Сражаетесь вы, как я понимаю, достойно. Чрезмерная самостоятельность? Конфликт с начальством? Политические разногласия?
– Все сразу, мадмуазель. Я имел несчастье заявить вслух, что мы не возьмем Бравильянку. А если возьмем, то цена победы будет равна поражению. Генерал Лефевр недоволен. Генерал утверждает, что я подрываю боевой дух. Я – паникер, мадмуазель! Я, самый молодой из полковников императора! Меня сошлют командовать гарнизоном инвалидов в глушь, в провинцию у моря. Там я сопьюсь и умру от тоски. Вы сочувствуете мне, мадмуазель?
– Предпочитаете умереть на дуэли? – настал черед смеяться дону Фернану. Смех гранда Эскалоны звучал тихо, холодно, страшно. – Мне нравится такой подход к делу. Право, барон, я почти готов принять участие в вашей судьбе.
Барон, отметила Джессика. Он впервые обратился к Дюбуа по титулу, не по званию. Дюбуа с самого начала зовет его маркизом. Шаг за шагом, полковник ведет его на бойню, как бычка на веревке.
– В моей? – удивился Дюбуа. – Разве что опосредовано, маркиз. Я не знаю, насколько хорошо вы владеете клинком. Но в любом случае, я не собирался драться с вами. Повторяю, романтизм мне чужд. Для вас я припас капитана Роше, а если милашка Альбер оплошает, его сменит капитан дю Рамбуе. Их я видел, им доверяю. Кстати, мадмуазель, вы обратили внимание, что я не взял с собой лейтенанта де Фрасси? Мальчишка – забияка, но его гонор не подкреплен твердой рукой. Вы имели удовольствие убедиться в этом лично.
– Вы дрались с де Фрасси? – ахнул Пшедерецкий. – Без нейтрализатора?! Джессика, вы сошли с ума! Завтра же вы отправитесь в космопорт!
– Пешком? – съязвила Джессика. – Верхом?
– Мой «Кримильдо» ждет в Сан-Федрате, на стоянке. Мой личный кучер, – чемпиона сменил аристократ, утративший всю манерность, злой как сатана, – человек отчаянной храбрости. Запрет на полеты? Лига? Ему плевать на все, кроме моего приказа. Один звонок, и он пригонит «Кримильдо». Пушки? Осада? Если понадобится, он сядет на маковое зернышко! Лётные права пилота первого класса – вам это о чем-нибудь говорит? Завтра?! Нет, сегодня! Я немедленно…
В течение этого монолога Антон Пшедерецкий и дон Фернан толкались локтями, менялись местами, без очереди вырывались на первый план, забыв о правилах общежития – так они были взбешены, а скорее, испуганы безответственным поведением Джессики Штильнер.
– Вернемся к дуэли, – мягко перебил его Дюбуа, не заметив, что перебивает двоих. – Вы заняты, маркиз, заняты делом чести. Слово «немедленно» для вас сейчас может относиться лишь к одному, очень важному делу.
– Дуэль? Убирайтесь к дьяволу!
– Браво! Оскорбляйте меня, мы на верном пути.
– Никаких дуэлей!
– Ошибаетесь. У вас нет выбора.
– Мы уезжаем, – дон Фернан кончиками пальцев коснулся шляпы. – Ваш покорный слуга, барон!
– Разумеется, – согласился Дюбуа. – Мой покорный слуга.
И привстав на стременах, точно так же, как вставал получасом раньше, желая разглядеть в сумерках отряд дона Фернана, полковник громко закричал, обращаясь к эскорту губернатора упрямой Бравильянки. Он сменил унилингву на эскалонский, Джессика не поняла ни слова. Да и зачем? Гематрийская логика, умножить на представление о нравах варварской знати, плюс знание мужчин в целом, коэффициент поправки «три Г» – гордость, горячность, глупость…
Взрыв ликования подтвердил ее расчет.

VI 

Пожалуй, комедиограф Луис Пераль, прежде чем оформить черновик благородными стихами, изобразил бы этот диалог так: 

Сцена затемнена. Движение теней.
Гул голосов, звяканье вилок. Булькает, льется в стаканы йа-донг  – травяная настойка, самое приличное пойло из той дряни, что продается в поселке. Вокруг стола идет призрак со свечой – служитель сцены. Для зрителей его нет, он – ходячий канделябр. Дрожащий огонек выхватывает из груды закусок, громоздящихся на столе, собранном из пяти столиков поменьше, то одно блюдо, то другое. Рис с карри, мидиями, креветками. Обжаренная лапша. Рыбные салаты. Огненно-острый пхрик  с чесноком. В бесчисленных плошках – соусы всех цветов радуги.
Проявляются люди: не полностью, фрагментами. Лица раскраснелись, блестят от пота. Рты жуют. Рты говорят, плюются непрожеванным. Кто-то отчаянно жестикулирует. Яблоку негде упасть: три колланта втиснулись в буфет, гордо именуемый банкетной залой «Королевского приюта».

Диего: Прошу меня извинить, сеньоры. Честь имею.

Резкий поклон: словно голубь склюнул зерно. Голубь? Ворон. Диего Пераль, весь в черном, покидает шумную компанию. Вослед несется:

– Наливай!
– За него!
– За них!
– Чтобы все срослось!
– До дна!
– …кто она вообще такая?!
– А вам Яффе не сказал?
– Что не сказал?
– Ха! Ничего не сказал!
– Ты думаешь, мы даром по космосу мотаемся?
– Приказали, вот и мотаетесь. Не даром, за бабки. А мы – за вами.
– Спасаем вас, бездельников!
– Бездельников?! Ты маэстро видел?
– Ну, видел. Я их таких тыщу видел.
– Маэстро он, понял? Мастер! Невесту свою с того света вытаскивает!
– Из-под шелухи , что ли?
– Сам ты шелуха! Кони она двинула, понял?
– Куда двинула?
– В ящик сыграла! В натуральный ящик!
– А он тянет! Надрывается! И мы за компанию…
– Врешь!
– Я?!
– Ты!

Два невропаста. Рыжий скандалист и черный мачо. Оба пьяней пьяного. Кричат, орут, силятся переорать весь мир.

– Ты такой любви сроду не видел! И не увидишь!
– А ты видел?!
– Я видел!
– Где?
– Я каждый день вижу! Понял?!

В перепалку вплетаются голоса коллантариев:

– …насчет бездельников я бы попросил!..
– Это вы за нами хвостом таскаетесь…
– Мы хвостом?!
– Вы хвостом!
– Кто вас от фагов спас?!
– …спасибочки, по гроб жизни…
– …любовь! Я думала, ее нет уже…

Шум нарастает. Все тонет в какофонии. Хмельная похвальба. Хмельная обида. Хмельная зависть: у них – да! А у нас…
Служитель уходит. Свет гаснет.
Темнота. Тишина.
Когда свечи зажигают вновь, вдоль всей рампы, зритель видит апартаменты профессора Штильнера. Мар Фриш выключает коммуникатор, лежащий на столе.

Пробус: Гиль, ты монстр! Как ты все это записал?
Фриш (скромно): Привычка. Профессиональное.
Пробус: Ты знал?! Знал, что мы разосремся?
Фриш: Предполагал.
Пробус (внезапно мрачнеет): И часто ты нас пишешь?!
Фриш: Иногда.
Штильнер: Вернемся к коллантам, друзья мои! Итак, ссора. Вы похвастались, они позавидовали. Что дальше?
Пробус: Рыжий кричит: пусть рой нам помогает! Что это, мол, за контакт? Болтается в стороне, как дерьмо в проруби! Мы жилы рвем, а он и в ус не дует!
Штильнер: Грандиозно! Как быстро люди привыкают к чудесам! Давно ли вы роя, как огня, боялись? Продолжайте, я весь внимание!
Пробус: Короче, он хочет затащить рой в наш коллант. Пусть участвует, гадюка! Но для этого нужны два других колланта. Вот утром наши и пойдут мириться.
Штильнер: Боже правый, зачем вам еще два колланта?!
Пробус (с возмущением): Как это зачем? Рой загонять! Вроде охоты: они – загонщики, а мы – эти… Копы, да? Они рой на нас выгонят, а мы его примем, как родного! Будет помогать, никуда не денется. Ну, в смысле, это рыжий так считает, и Анджали…
Штильнер: Восторг! Действительно, бесконечны две вещи: Вселенная и человеческая глупость. Впрочем, насчет Вселенной я не уверен. Нет, идея флуктуации, как участника колланта, блестяща! (Профессор срывает с головы воображаемую шляпу, раскланивается). Но все остальное! Методика, если здесь применимо это слово… Контакта вам, значит, мало? Рой, значит, бездельничает?
Пробус: Мне? При чем тут я?!

Он открещивается столь рьяно, что у профессора возникает серьезное подозрение насчет авторства идеи охоты на рой. Принуждение к дружбе, загонщики и копы – тут попахивает умом острым и парадоксальным.

Пробус: Но они-то правы, профессор! Разве это контакт?
Штильнер: Вы кто по образованию, голубчик?
Пробус: Я? Наладчик навигационных систем. Инжертех на Квинтилисе…
Штильнер (в ужасе): Кто?!
Пробус: Не кто, а что. Инженерно-технический, имени Тита Суллы.
Штильнер: Вам физику читали?
Пробус: Теоретическую, прикладную, спецкурс квантовой…
Штильнер: Вы в курсе, извините за каламбур, эффекта квантовой спутанности?
Пробус: Я?! На чем, по-вашему, системы гиперсвязи работают? На керосине?! Я их, красавиц, за свою жизнь отладил… У вас волос на голове меньше!
Штильнер: Тогда вы легко поймете: для флуктуаций расстояние роли не играет. Не важно, находится рой в колланте, рядом или на другом краю Ойкумены. Квантовое сопряжение – основа существования флуктуаций. Аналог нейронных импульсов в нашем организме. Рой и так все время в контакте с вами. Он и сеньорита Энкарна – одно целое. Она ведь возникала в колланте, когда роя не было поблизости?
Пробус: Да, но… Погодите! Для этого нужна матрица сопряжения. Откуда она взялась в нашем колланте?!
Фриш (стоит у окна): Первый контакт с роем. Атака комаров. То, что мы приняли за атаку. Обмен матрицами: рой считал наши, в первую очередь, сеньориты Энкарны, и подсадил нам свою.
Штильнер: Браво! Две возлюбленные сеньора Пераля – сеньорита и рапира – это «органы контакта» роя. А вы что думали? Сесть с флуктуацией за стол переговоров, обменяться верительными грамотами? Выпить по чашечке кофе?!
Пробус: Зачем он тогда вообще появляется? Если расстояние не важно?
Штильнер: Это не просто контакт. Это – сотрудничество! Высшая ступень! Для роя вы, коллант – рой. Иной, специфический, но все же рой. Подобное тянется к подобному. Он вас, извиняюсь, опекает. Вы утратили часть коллектива? Он вернул вам донью Энкарну, восстановил вашу полноценность, как он ее понимает. На вас напала стая фагов? Он увел вас в безопасное место. Будь рой за тридевять парсеков, что бы с вами стало? Теперь, как честные и благородные люди…
Пробус (мрачно): Мы обязаны на нем жениться.
Штильнер: Мне не нравится ваша ирония.
Пробус: Мне тоже. А во второй раз? Где он шлялся, зараза?
Штильнер: Вас прикрывали колланты. Рой решил: их хватит, чтобы одолеть стаю. А вы его загонять вздумали! Проще решетом море вычерпать… Или вы желаете уподобиться стайным фагам?
Пробус: В смысле?
Штильнер: Они охотятся на рой. От них он и пытается сбежать на планету. Да он жаждет белкового тела для сеньориты еще больше, чем сеньор Пераль! Фаги время от времени ошибаются – или не  ошибаются! – и налетают на ваш коллант. Сеньорита и рапира пахнут роем! Фаги – волки, они чуют запах, идут по следу…
Фриш: Эффект квантовой спутанности. Стая раньше уже встречалась с роем. Вероятность семьдесят семь с половиной процентов.
Штильнер: Они запомнили запах – комбинации полей, частиц, квантов. Сохранили матрицы сопряжения. Но рой умнее, если так можно выразиться. Убежище на планете – идеальный выход. Туда фагам хода нет. Сотрудничество, господа! Баш на баш, мы – ему, он – нам…
Яффе (с дивана): Лекция профессора Штильнера?
Штильнер: Что?!!
Яффе: Извините, профессор. Литературный термин, из области фантастики. Ученый просвещает героев накануне похода.
Штильнер: Это юмор, черт бы вас побрал?!
Яффе (хладнокровно): Юмор? У гематра? Профессор, вы меня удивляете.
Штильнер: Вот так всегда! Только войдешь во вкус, и кто-нибудь обязательно испортит тебе праздник. А я как раз хотел поделиться гипотезой о «флуктуативной матке» или матричном репликаторе… Все, молчу, молчу! (обращаясь к Пробусу). Завтра, душа моя, я вставлю вашим коллегам самый большой пистон, какой существует в Ойкумене. Самодеятельность? Рыцари любви? Трубадуры?! Они у меня попляшут… Мар Яффе, проверьте, пожалуйста, свой уником. Нет ли сообщений от Джессики?

Яффе достает коммуникатор. Это особая модель со встроенным блоком гиперсвязи. Блок рассчитан на прием и передачу текстовых сообщений – максимум для карманного устройства. У Джессики Штильнер есть такой же уником, в память которого вбит номер алама Яффе. На этом настоял профессор.

Яффе (открывает список сообщений): Нет.
Штильнер: И раньше не было?
Яффе: Не было. Ваша дочь отключила функцию гиперсвязи. Даже в «спящем» режиме блок потребляет слишком много энергии.
Штильнер (с чувством): Засранка! Ну что стоит черкнуть отцу пару слов?! Жива-здорова, не волнуйся, папа… Ну почему я не флуктуация? Одной лишь силой мысли перенестись…
Пробус: Мыследействие?
Штильнер (оборачивается к помпилианцу так резко, что едва не падает): Что? Что вы сказали?!
Пробус: Мыследействие. Это маэстро сказал.
Штильнер: Маэстро?
Пробус: Ага. Прямо как вы: если бы я мог, как флуктуация…

Штильнер долго молчит.

Штильнер: Сын своего отца. Мыследействие? Чертовски точное слово! Архиточное! Он бьет без промаха, наш маэстро. Что еще он сумел понять? Почувствовать? Хотел бы я знать… Нам стоит ждать от него сюрпризов, господа.
Пробус (с надеждой): Приятных?

Профессор молчит.

А в стихах это было бы вообще великолепно. Но увы, не ко всякому диалогу прилагается гений битого палками Луиса Пераля… 

Контрапункт 
из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы» 

Герцог:

Он мне не друг. Какие тут друзья?
Свет не одобрит, родственники взвоют –
У герцогов в друзьях сидят князья,
И то не каждый. Воевать нельзя
С маркизом! Выдать парня головою?
Зачтется ль мне поэта голова,
На правеже Господнем? Черта с два!

Призрак Федерико:
(мерещится герцогу у окна) 

Мой принц, я вам не друг,
Я – тля из ваших слуг,
Пускай мои стихи
Отпустят вам грехи!

Бесы:
(по углам) 

Ха-ха! Хо-хо! Хи-хи!

Герцог:

Он мне не сын. Мне хватит сыновей
Без всяких низкородных щелкоперов!
Пусть он – щегол, синица, соловей,
А я одним движением бровей
Казню, прощаю и решаю споры.
Кто, как не я, воздвиг его судьбу?
Мне и велеть: «Поэт, лежи в гробу!»

Призрак Федерико:
(мерещится герцогу возле кровати) 

Мой принц, я вам не сын,
Бегут мои часы,
Господь вам судия –
Не я, не я, не я…

Бесы:
(по углам) 

Хо-хо! Ко-ме-ди-я!

Герцог:

Он мне никто. И звать его никак,
И все, что было – не было ни разу.
Да, я еще держу себя в руках,
Но мне витать не должно в облаках,
Рискуя подхватить войны заразу!
Слаб человек, душа его и плоть…
Господь простит, на то он и Господь!

Призрак Федерико:
(мерещится герцогу у платяного шкафа) 

Мой принц, я вам никто,
Точнее, черт-те-что,
Пустяк, пузырь, фигня…
Забудьте про меня!

Бесы:
(по углам) 

Хи-хи! Ха-ха! Ням-ням!

Герцог:

Так кто ж он мне? Никто, не сын, не друг,
Пузырь, пустяк, а я не сплю ночами,
Уже готов отдать его, и вдруг
Опять иду на сотый адов круг,
Опять сомненья входят палачами,
Хотят нарезать из души ремней…
Ну кто ты мне? Ответь же, кто ты мне?!

Призрак Федерико:
(мерещится герцогу на пороге) 

Мой принц, мне очень жаль,
Да я б давно сбежал
Из вашей спальни прочь,
Чтоб только вам помочь,
Но я же ваш – вот-вот! –
Воображенья плод!

Бесы:
(по углам) 

Ха-ха! Он плод, он плод!
Нам душу, вам же плоть!

Глава девятая
Покоя в смерти нет

I 

Бравильянцев как подменили.
Десять благодарных зрителей, внимающих счастливому завершению любовной коллизии. Десять свидетелей истинного благородства, утирающих скупую слезу. Десять ревнителей мужского братства. Десять «во имя», «вопреки», «несмотря на». И вот – десять ликующих головорезов, десяток гордынь, требующих немедленного удовлетворения. Призыв полковника Дюбуа упал на благодатную почву. Честь! Отвага! Доблесть! Караван в пустыне так не радуется оазису с колодцем, как эскорт дона Фернана обрадовался возможности схватиться с гвардейцами Дюбуа. И не в дымной, колченогой, грязной карусели баталии, где воняют кишки, выпав из распоротого живота, а в монастырском саду, где шпага изящно пронзает горячее сердце, а кишки, вываливаясь, пахнут сладостно, будто роза весной…
О нас сложат песни! Нас прославят в веках!
Луна, и та подскочила повыше. Хор голосов подрезал королеву ночи, как теннисная ракетка подрезает мячик, и луна завертелась, роняя желтые капли. Встревоженно загалдели птицы. Птицам и бравильянцам ответили гвардейцы. Зная заранее, куда ведет их полковник, бравые рубаки еле сдерживались, чтобы не вступить раньше времени. Вот, дирижер взмахнул палочкой. Время греметь трубам, звенеть тарелкам.
– Попробуйте теперь уехать, – предложил Дюбуа. Он наслаждался произведенным эффектом, как гурман – свежими устрицами с капелькой лимонного сока. – Вернее, попробуйте увести своих людей. Да они нашинкуют вас ломтями! Рискнете встать между львом и его добычей?
Дон Фернан надменно вздернул подбородок:
– В таком случае я уеду сам. Разумеется, я заберу с собой сеньориту Штильнер. Вы рассчитываете нам помешать, барон?
– Ни в коем случае! Напротив, я сделаю все, чтобы вам никто не воспрепятствовал. Уезжайте, маркиз, скатертью дорога! Мадмуазель, счастливого пути! Заверяю вас, я не воспользуюсь численным превосходством, которое маркиз любезно дарит мне. Это испортило бы весь мой замысел. Я возьму на себя роль секунданта. Один секундант на двадцать дуэлянтов… Как вы думаете, это не слишком много?
– Вам нельзя уезжать, – сказала Джессика.
– Это еще почему? – удивился Пшедерецкий.
– Нельзя. Он все рассчитал. Дон Фернан, я обращаюсь к вам, вы поймете. Вы – знамя обороны. Гвоздь, на котором висит Бравильянка. Сбеги вы от дуэли, и знамя превратится в тряпку, а гвоздь согнется крючком. Может ли трус, бесчестный трус, быть защитником? Вас станут презирать, а там недалеко и до сдачи города. Браво, полковник! Вы – больший гематр, чем я.
– Вы тоже остаетесь? – Дюбуа подмигнул девушке. – Рекомендую отъехать к монастырю. Оттуда хуже видно, зато меньше риска забрызгать кровью ваш прелестный наряд. Маркиз, не волнуйтесь! Безопасность мадмуазель я гарантирую. После схватки ее доставят в наш лагерь либо в Бравильянку – по выбору мадмуазель. Если угодно, я выделю сопровождение для обратного путешествия в Эскалону.
Мало времени, поняла Джессика. Катастрофически мало.
– Вас могут убить, полковник, – нанесла она первый удар. – Во время дуэли.
Дюбуа пожал плечами:
– Могут. Это неизбежный риск при моей профессии.
– Генерал Лефевр, – удар цели не достиг, и Джессика рискнула на мгновенную репризу. – Допустим, вы вернетесь к нему живым. В выигрыше, в проигрыше, раненым или невредимым – вернетесь. На месте генерала я бы отправила такого полковника в отставку.
Дюбуа послал девушке воздушный поцелуй:
– Слава богу, что вы не генерал, мадмуазель! Если я вернусь, я в любом случае вернусь героем. Знаменем, как изящно выразились вы. Младшие офицеры станут восхищаться бароном Дюбуа, старшие – завидовать. Каждый сделает вид, что на моем месте поступил бы так же. Слуга трех господ: любви, чести, империи! Знамя нельзя похоронить в захолустном гарнизоне. Нельзя отправить в отставку. Кроме того, император падок на авантюры. При его-то биографии? Не пройдет и недели, как меня вызовут в столицу. До конца месяца на моих эполетах засияют две серебряные звезды.
Я в углу, отметила Джессика. Мои маневры ограничены. Если он так же владеет шпагой, как причинами и следствиями, этими рапирами-близнецами…
– Сам факт дуэли, полковник. Разве он не противоречит уставу?
– Отчего бы? Для устава нет ни дуэли, ни вас, мадмуазель. Я с сопровождением выехал для рекогносцировки перед штурмом. На нейтральной территории я случайно встретил отряд противника, возглавляемый маркизом де Кастельбро. Мы приняли бой. Устав на моей стороне, он закроет глаза на кое-какие вольности. Слишком много вопросов, мадмуазель. Выигрываете время? Не надо, прошу вас.
Полковник дословно повторил реплику дона Фернана, адресованную Джессике. Краем глаза девушка видела, что гвардейцы уже спешились, привязали лошадей к деревьям. Кое-кто обнажил шпагу – желая размять ноги после верховой езды, дуэлянты упражнялись в выпадах и отражениях. Выпад, подумала Джессика. Парирование. Сокращение дистанции. Кинжал в плечо: финт. Плащ на обе рапиры. Укол под челюсть. Поединок с Рудольфом Шильдкнехтом. Я еле вышла с площадки. Он подхватил меня первым – дон Фернан, Пшедерецкий, кто-то из них. Маэстро опоздал. Нет, маэстро успел раньше. Бросок, плащ, нестандартное решение – это он, это все он…
«Я еще в начале, – произнес Диего Пераль из немыслимой дали, – понял, что вы – паркетница. Вы ведь привыкли заниматься в зале?»
Она выхватила коммуникатор, словно кинжал. В три касания активировала гиперсвязь: аппарат сгенерировал светящуюся рамочку. Иронично вздернув бровь, Дюбуа следил за действиями взбалмошной мадмуазель. Чувствовалось, что терпение полковника на исходе. Он оставил седло, демонстрируя готовность дать сигнал к началу схватки, но его остановили слова Джессики – слова, смысла которых Дюбуа не понял.
Джессика Штильнер говорила на лашон-гематр. 
Звук ее голоса всосался в рамку. Превратился в текст, пробежался по голубоватому полю справа налево, исчез, растворился в сиянии. Дюбуа не впервые сталкивался с уникомами, но рамка, свет, чужой язык…
Неизвестность пугает.
– Что вы сказали? – спросил полковник. – Подали жалобу в штаб?
– В штаб? – Джессика приятно улыбнулась. – Нет, не в штаб. Я связалась с полковником Яффе, у него свой штаб, на Тишри.
– Вызвали подмогу? Боитесь, маркиз не справится?
– Я, – ледяным тоном отрезала Джессика, – уведомила полковника Яффе, что нахожусь в критической ситуации. Мне угрожает полковник Дюбуа из армии генерала Лефевра. Угрожает насилием мне лично…
– Вы с ума сошли!
– …используя методы, недостойные мужчины и офицера. Моя жизнь и честь в опасности. Если со мной что-нибудь случится, за виновным дело не станет.
– Черт побери! Я же гарантировал…
– Давайте считать, полковник. Три минуты шестнадцать секунд я кладу на связь с представительством расы Гематр в Эскалоне. В Бравильянке, насколько мне известно, такого представительства нет. Еще две минуты сорок восемь секунд – на разговор Яффе с секретарем представительства. Тридцать три секунды – связь секретаря со штабом Лефевра. В штабе у кого-нибудь есть коммуникаторы?
– Есть, – буркнул Дюбуа. – Мы что вам, совсем дикари?
– Дальше у меня мало исходных данных. Секретарь передаст в штаб мое точное местоположение. Как долго генерал будет размышлять, прежде чем велит отряду кавалеристов скакать в Сан-Бернардино? Сколько времени им понадобится, чтобы прибыть сюда?
– Много, мадмуазель. К их прибытию дуэль закончится.
– Ну и славно. Дуэль закончится, а я дам показания. Вы – насильник, полковник. Вы – насильник, а я – невинная жертва. Вы завлекли меня в сад ночью с целью надругаться. Вы взяли с собой десять отъявленных мерзавцев, пообещав им долю в преступном удовольствии. На вашу беду, здесь оказался благородный маркиз де Кастельбро. Я едва успела связаться с мар Яффе, как началась резня. Вам нравится такой вариант?
– Кто вам поверит?!
– Это неважно. Комедия, полковник. Законы драматургии. Не пройдет и недели, как вас вызовут в столицу. А вам вослед полетят две стрелы – нота гематрийского представительства и вся грязь, которую соберут ваши враги. Император падок на авантюры? Я порадую его величество двойной авантюрой. Теперь приступайте к дуэли – или попытайтесь увести ваших людей из сада. Туше́, полковник. Время пошло, решение за вами.
– Будьте вы прокляты! – прохрипел Дюбуа.

II 
Колесницы судьбы 
(недавно) 

Все возвращается, думает Крисп.
Он берет из ячейки кубика-головоломки первое пирожное – шоколад с миндалем. Маленькое кафе в университетском парке Бунг Лайнари. Четыре столика, за стойкой – знакомый бармен. Вечер. Звезд не видно. Тучи. Дождь. Не тропический ливень, когда вода – стеной, сам воздух – вода, ты захлебываешься на суше, и не спасает ни зонт, ни дождевик, только силовой кокон. Нет, легкий теплый дождик. Он шуршит по листьям шейкером усталого перкуссиониста. Редкость на Хиззаце. Под таким и промокнуть в радость. Радости не будет – бармен включил силовое поле: над кафе, вокруг теплых «солнышек», горящих в четверть накала. Дождь шелестит снаружи, Крисп молчит внутри.
Я нырнул под шелуху , приходит Криспу в голову. Вернулся в прошлое, выпал из реальности в галлюцинативный комплекс.
Мысль не вызывает удивления. Крисп воспринимает ее как нечто само собой разумеющееся. Почему бы обер-центуриону Вибию не выпасть под шелуху , чтобы там без помех привести в порядок собственные мысли? Помпилианцы так под шелуху  не выходят? Кто вам это сказал? Вы уверены? Ну, не выходят и не выходят. Считайте Криспа неправильным помпилианцем. Считайте неправильной его шелуху . Увольняйте Криспа в запас по состоянию здоровья.
Напротив в плетеном кресле сидит Эрлия. Перед женщиной – второй кубик со сластями. Эрлия не спешит браться за пирожные. Эрлия внимательно слушает Криспа.
Он действительно, говорит Крисп, приходил к психиру. Хотел освежить воспоминания, память о своей погибшей девушке. Я консультировался у специалиста. Есть такая методика. Применяется редко. Изводить себя воспоминаниями? На такое мало охотников. Похоже, объект – из них. Сперва могила, потом визит к психиру.
Эксперименты в колланте тут ни при чем.
Эрлия молчит. Она плотнее сжимает губы, глядит на Криспа. Не знаю, молчит Эрлия. Слишком просто. Объект – фигура на доске, не игрок. Пешка, ладья, ферзь. Игрок – алам Яффе. Когда имеешь дело с гематрами, ищи второе дно, а под ним – третье.
Второе дно, соглашается Крисп. Где гарантия, что доктор Танидзаки рассказала мне правду? Всю правду? Мало ли о чем попросил ее близкий друг Яффе? Психиры – не вехдены, у них нет запрета на ложь. Но даже если она не солгала мне… Не был ли сам визит затеей Яффе? Отвлекающий маневр? Пустить нас по ложному следу, отвлечь от главного…
Продолжай, кивает Эрлия. Я слушаю.
Из акуст-линз сочится хрипловатый голос флейты, бродит от столика к столику. Флейте вторит гитара. Шелест дождя вплетается в дуэт, превращает в трио. Бармен со странным выражением лица смотрит на Криспа. Переводит взгляд на кресло напротив, обескураженно моргает. Крисп отправляет в рот последнее пирожное из верхней четверки – безе с цукатами, ванильная глазурь. Вертит в руках кубик-головоломку. Крисп любит головоломки. Так ему лучше думается.
Бармен пожимает плечами, отворачивается.
Главное, говорит Крисп, это коллант. Эксперименты в большом теле. Они подхватывают кого-то на орбите. Кого? Человека в скафандре? Отработка новой методики спасательных операций? До сих пор они брали пассажиров только с планет. Все вместе шли в волну – коллантарии и пассажир. Пробуют затащить в большое тело человека, который находится в малом?
Логично, соглашается Эрлия. Скачок энергопотенциала это подтверждает. В колланте становится на одного человека больше.
Крисп хмурится. Не сходится, говорит он. Я до дыр засмотрел все записи. Задолбал спецов на Октуберане. Нет там никакого корабля! Человека в скафандре аппаратура могла не зафиксировать, но корабль! Паршивый челнок. Спас-шлюпка. Всестихийник. Должны, обязаны были засечь! Режим «невидимка»? На спектрально-волновых снимках тоже ничего. Откуда там взяться человеку в скафандре? Он что, сутками на орбите болтается?!
Продолжай, молчит Эрлия.
Фаги, говорит Крисп. Целая стая фагов! С какой радости они гоняются за коллантом? Чем он им насолил? Кавардак в системе Китты. Суматоха на подлете к Хиззацу. Трассовый репер-автомат засек стаю и подал сигнал на Хиззац. Два «Ведьмака» ломанулись; третий – следом. Он на профилактике стоял, не мог сразу взлететь. Пока добрались, фагов и след простыл. А на пределе видимости три колланта прошли. Куда? К Хиззацу. Это два случая, которые я знаю. Сколько я не знаю?
Выводы, спрашивает Эрлия. Выводы есть?
Есть, говорит Крисп. Не торопи меня. Этот коллант пассажиров не первый год возит. Гоняйся за ним фаги с самого начала, от колланта уже осталось бы одно реликтовое излучение. Значит, сам по себе коллант стаю не интересует. Человек в скафандре? Для флуктуации – ерунда, для стаи – и подавно. Они бы его не заметили. Человек, взятый с орбиты в коллант? Ну, дополнительный пассажир. Вот я и думаю: зачем они объект с собой таскают? На кой черт он им сдался?
Эрлия молчит. При упоминании объекта ее глаза вспыхивают лютым волчьим огнем. Бармен за стойкой нервничает. Бармену зябко.
Куб в руках Криспа щелкает. Верхняя грань трескается, раскрывается двустворчатой крышкой. Обе створки поднимаются вертикально и уползают в пазы. Из глубины куба возносится – из тьмы к свету – новая порция пирожных.
Второе дно, говорит Крисп. Он аккуратно берет двумя пальцами розовый шарик клубничного суфле, присыпанного сахарной пудрой. Никого они из скафандра в волну не таскают. Они отрабатывают спас-операцию для коллантариев. Для этого им нужен пассажир. Они выкидывают его из колланта в космос – и подхватывают обратно, пока не успел окочуриться. Объекту жизнь не мила, он и согласился.
Они возвращаются злые, отмечает Эрлия. Почему?
Не знаю, вздыхает Крисп. Зато знаю, для чего им второй-третий колланты. Хотят обмен наладить: перекидывать объект из колланта в коллант. Фагам это почему-то не нравится. Спешат, как акулы на кровь…
Как мухи на дерьмо, поправляет Эрлия. А скачок энергопотенциала? Если объект выбрасывают и забирают, должно быть два скачка: вниз и вверх. На диаграммах один: вверх.
Не знаю, повторяет Крисп. Он вертит куб, ощупывает чуткими пальцами выступы и углубления, ищет потайную пружину. Я понятия не имею, что у них творится. Полностью они рвут связь с объектом или нет? Выделяется при этом энергия, поглощается, трансформируется?
Щелчок. Верхняя грань – механический цветок – раскрывается четырьмя треугольными лепестками. Лепестки проворачиваются, прячутся. Боковые грани приходят в движение, на свет является финальная порция лакомств.
Третье дно, говорит Крисп. Фокусы – приманка. Прикорм для флуктуаций. Выброс-возврат пассажира – не цель, а средство. Они создают нужный выхлоп излучения и привлекают фагов. Пытаются включить флуктуацию в состав колланта! Приманить, приручить, взять на поводок. Мелочь, низ первого класса. Не волк – волчонок. Поди отбери волчонка у волчицы! Вот и схлестываются со стаей. Два других колланта – прикрытие. Кому-то надо отбиваться от стаи, пока наш коллант пытается увести волчонка?
Эрлия молчит.
Не молчи, просит Крисп. Ты мертвая, я не люблю, когда ты молчишь.
Хорошо, говорит Эрлия. Я мертвая, у меня есть версия. Что, если они ловят чью-то неприкаянную душу? Привидение? Хотят спасти, вытащить из ада – в рай?
Крисп молчит.
Не молчи, просит Эрлия. Ты живой, я не люблю, когда ты молчишь.

III 

– Будьте вы прокляты!
Блик луны сверкнул на острой стали.
Позже, вспоминая этот безумный вечер в монастырском саду – чаще, чем хотелось бы – Джессика всякий раз отмечала, как это много: полторы секунды. Для гематрийского рассудка с его многопотоковым способом мышления – бесконечно много. И как это мало, чтобы одни расчеты успели сбыться, а другие – пойти прахом. Она спрашивала себя: все ли я сделала правильно? И приходила к разным ответам: да, нет, скорее да, скорее нет, в определенной степени… Он крикнул: «Будьте прокляты!» – отмечала Джессика. Даже на пике бешенства, взрывая ситуацию, полковник Дюбуа не перешел с женщиной на «ты», хотя положение дел располагало к самой грязной брани. Запас прочности самообладания полковника – разница между «сдохни, сука!», «будь проклята!» и «будьте вы прокляты!». Крошечная разница; колоссальная разница. Луис Пераль, пожалуй, сумел бы уловить различие на лету, но Джессика не имела театрального опыта.
Полторы секунды.
Прыгая из седла на пешего Дюбуа, ученица Эзры Дахана гордилась собой – и, как оказалось, зря.
С самого начала Джессика знала, что нет аргументов, способных остановить полковника. Убедить его отказаться от тщательно взлелеянного замысла? Чем? Какими доводами?! Дюбуа шел к генеральским звездам – или к милости императора, что, в сущности, одно и то же – шаг за шагом, ступень за ступенью. Озвучивая логику полковника для дона Фернана, она старалась объяснить маркизу – или Пшедерецкому, что, в сущности, одно и то же – гибельность пути Дюбуа для губернатора Бравильянки. Чужой путь всегда гибелен. У опытного фехтовальщика эта истина зашита в спинном мозге. Показывая дону Фернану, что Дюбуа загнал его в тупик, Джессика играла на самолюбии полковника, как виртуоз – на хорошо настроенной гитаре. Мужчина, Дюбуа наслаждался тем, как женщина в его присутствии унижает другого мужчину, дергает одну веревку за другой, подтверждает: смотри, милый, ты в западне! Ты связан по рукам и ногам, ты идешь, как баран на бойню…
Дюбуа дал ей время. Так Владыка Хаоса, вечный противник Генерала Ойкумены – вот уж мужчина из мужчин! – радуя малолетних зрителей, из серии в серию произносит зубодробительные монологи над врагом, угодившим в ловушку. К концу монолога пленник освобождается, достает верный аннигилятор – и вперед, к свободе, продолжение следует.
Джессика воспользовалась подарком.
Финальную треть времени, предоставленного ей, она заранее выделила под слом шаблона. Требовалось взорвать хладнокровие Дюбуа, взбесить его, сбить с плана, вынудить руководствоваться чувствами, а не разумом. Для этого Джессика выбрала два любимых клинка, действующих в связке – шпагу и кинжал. Шпага – гиперсвязь с мар Яффе – загнала Дюбуа в тупик. Оказаться прижатым к стене, когда минутой раньше ты наслаждался бессилием своей жертвы – для мужского самолюбия это если не смертельная, то очень болезненная рана. Увидеть крах восхитительных планов, не имея возможности изменить стратегию?! И, завершая комбинацию, кинжал вонзился под ложечку – обвинение в насилии.
Кровь из носу Джессике требовалось, чтобы полковник атаковал не дона Фернана, а сволочную гематрийку, дрянь, стерву, отъявленную мерзавку и лгунью, забыв, что перед ним женщина. Иной решил бы, что Джессика Штильнер уверена в своем превосходстве над Дюбуа, и ошибся бы. Без нейтрализатора, сказал Пшедерецкий. Чемпион знал, что говорит – Джессика слабо представляла, как поведет себя в бою без нейтрализаторов, когда рискуешь жизнью, а не медалью. И все равно, видя, что контуженный Пшедерецкий при всем его мастерстве – боец из последних, она провоцировала Дюбуа напасть на злокозненную инопланетницу.
У Джессики тоже был план.
За миг до ее головокружительного прыжка Дюбуа выхватил не шпагу, а кривой нож. Шпага выходит из ножен дольше – вот она, доля секунды, украденная у Джессики самообладанием полковника, нарушительница стройную гармонии расчетов. Ставка делалась на шпагу, на расстояние между пешим Дюбуа и конной Джессикой, требующее длины клинка. Тогда, наверное, и прыгать не понадобилось бы! Но полковник не ставил задачей ранить людей – ножом или шпагой. Проклятие еще звучало в сумерках, под желтой луной, а Дюбуа уже полоснул по храпу коня, на котором восседал дон Фернан.
Лезвие рассекло рот и левую ноздрю животного. Истошный визг, ничем не похожий на ржание, и конь встал на дыбы, затряс головой, сбрасывая всадника. Дюбуа отступил, опасаясь угодить под копыта. Они упали одновременно: Джессика, сбивая полковника с ног, выставив перед собой руки со шпагой де Кастельбро – и дон Фернан, прямиком на корни старой груши. Вскочив первой, Джессика не стала тратить драгоценное время на выяснение, жив ли маркиз. Она выхватила шпагу и успела сделать главное – парировать выпад Дюбуа, связать оружие полковника контактом клинков.
А потом Дюбуа умер, и умер плохо.
Трудно прыгать с лошади, имея за спиной увесистый рюкзак. Вдвое трудней вскакивать с коленями, разбитыми в хлам, встречать атаку разъяренного вояки, в особенности, если ты – не человек, а стартовая площадка для чешуйчатой ракеты. Побудить Юдифь выступить на защиту хозяйки могла только реальная угроза жизни Джессики. Но приняв решение, кобра не колебалась ни мгновения.
Клапан рюкзака откинулся. Едва не вынудив хозяйку упасть во второй раз, Юдифь молнией ринулась к Дюбуа, поверх скрещенных клинков. Пасть кобры распахнулась так, как умеют лишь змеи с их эластичными связками. Челюсти сомкнулись на лице полковника, словно Юдифь намеревалась заглотить всю голову целиком, начиная с подбородка. Клыки вонзились в щеку и верхнюю губу Дюбуа. Вопль ужаса угас в жаркой пасти, провалился в слизистую утробу, стал хрипом, стоном, тишиной.
Юдифь отдернулась назад.
Покинув рюкзак целиком, она свила кольца на земле, у ног Джессики, и высоко подняла верхнюю часть тела. Упругий капюшон раздулся до устрашающих размеров. Грозное шипение говорило ясней ясного: не подходить! Хотите убивать друг друга? Сколько угодно! Но первый, кто приблизится к Джессике Штильнер…
Количество яда, которое кобра расходует на свою жертву, на порядок превосходит смертельную дозу. Блокада мускульных сокращений, паралич дыхательной мускулатуры, остановка дыхания – укус обычной королевской кобры убивал человека за пятнадцать минут.
Модификантка, Юдифь убивала впятеро быстрее.
Ужас – яд страшней змеиного. Казалось, укусив Дюбуа, Юдифь укусила всех: бравильянцев и гвардейцев. Три минуты, не двигаясь с места, боясь дышать полной грудью, воинственные мужчины с оружием в руках, готовые сражаться до утра во имя чести, родины и славы – они стояли и смотрели, как в шаге от генеральских звезд умирает хитроумный полковник Дюбуа.

IV 

За лиловыми сумеречными хребтами громыхала гроза.
Далекие зарницы, словно фотовспышки, высвечивали четверть неба. Склоны гор на миг приобретали рельеф: блестящие плоскости обрывов и сколов, черные провалы ущелий, морщины трещин. Блекли цвета, исчезали полутона. Оставалась изнанка, основа бытия: черное и белое, свет и тьма. Басовитый рокот валился с неба, заставлял дрожать, втягивать головы в плечи – лавина камней, гибель всего живого.
По законам божеским и природным гром должен был запаздывать. Сначала вспышка, затем, три-пять секунд спустя – грохот раскалывающихся небес. Этот гром плевать хотел на все законодательство мироздания. Запаздывать? Ради чего? Нет, он властно ударял по ушам одновременно с бело-синими электрическими сполохами. Люди глохли, моргали, щурились. Космос? В космической пустоте звук не распространяется, но гром плевал и на это. Шелуха ? Галлюцинативный, мать его через три звезды, комплекс?!
Гром напоминал канонаду. Залпы, дробные раскаты беглого огня…
Перед глазами маэстро стояла Бравильянка. Очередная попытка имперских войск взять город штурмом. Перед сном он сдался, выбросил белый флаг, сунулся в вирт – и, как зверь в ловчей яме напарывается на колья, напоролся на репортаж. Артиллерия бьет в два эшелона: с холмов и из-за них. Стены крепости огрызаются, как могут, дышат облаками порохового дыма. Меж оливами – обгорелыми, иссеченными осколками и картечью – к стенам бегут штурмовые отряды, тащат наскоро сколоченные длинные лестницы.
Смена кадра.
Камера летит над мостовыми с выщербленной брусчаткой, над черепичными крышами, в которых зияют проломы от ядер. Взлетает выше, дает панораму. Дым, пыль, разрывы бомб. Трупы, бегущие люди. Канонада стихает, уходит на второй план. Наслаивается бодрый голос Нгвембе Ронга:
– Вы имеете удовольствие наблюдать артподготовку штурма цитадели восставших. Под прикрытием артиллерии к Бравильянке подбираются гренадеры и спешенные драгуны графа д'Орли. Их легко отличить по форме и вооружению… О! У нас срочное сообщение. Взрывом бомбы тяжело ранен губернатор Бравильянки, маркиз де Кастельбро, руководивший обороной города! Сейчас мы дадим видео…
Угол дома разворочен. Обломки кирпича, мертвецы на тротуаре. Два офицера под руки тащат губернатора прочь. Атласный камзол маркиза в кирпичной пыли, лицо густо запудрено известкой – бездельник-гример перестарался, актер похож на покойника.
– К нам поступили уточненные данные! Маркиз де Кастельбро не ранен, а контужен! Руководство обороной временно принял на себя полковник Агилар. Штурм продолжается тремя колоннами, артиллеристы генерала Лефевра прекратили огонь. Бой идет на стенах. К защитникам спешат подкрепления из северной части города. Атакующим приходится брать во внимание наличие в своем тылу мощного отряда инсургентов. Сумеют ли восставшие удержать Бравильянку? По моим предположениям, завтра бои продолжатся уже внутри города, по сходящимся векторам от Керенских ворот и монастыря святого Границия…
Из более поздних новостей Диего уже знал: заплатив огромную цену, Бравильянка выстояла. Губернатор пришел в сознание и вновь принял бразды правления. Завидуешь, спросил себя маэстро. Завидуешь контуженному маркизу? Сдохни он, и ты позавидуешь ему вдесятеро. Думал ли ты когда-нибудь, дружок, что Господь в неизреченной милости Своей пошлет тебе такую исключительную зависть? Из костра пылающего взываю к Тебе, из сердцевины пламенной…
– Опять не получилось?
Карни была само спокойствие, почти отрешение. Смирилась с участью призрака? Смирись и ты, говорил ее взгляд. Кто здесь благодарил Создателя за Его милость? Возвращайся, ястреб, не мучайся зря… По контрасту со всадницей белая кобыла заметно нервничала. Стригла ушами, фыркала, сбивалась с шага. Лошадь пугала гроза над горами.
– Ничего, – сказал Диего. – Мы вернемся.
– Вместе?
– Только вместе. Все прошлые возвращения – не в счет.
Маэстро принял девушку на руки, усадил на седло впереди себя. Сегодня все будет по-другому. Все будет иначе. Иначе, иначе, иначе – он твердил слово как молитву, заклинание, псалом, и слово утрачивало смысл: шелестело ветром, дождем, рапирой, выскользнувшей из ножен…
– Заходим на посадку?
Вопрос Пробуса повис без ответа. Коллант рысью шел к горам. Те двинулись навстречу: приблизились, нависли над головами. Острые бесснежные пики, разинутые рты ущелий. Блеск зарниц…
– Там опасно, – не унимался Пробус. – Возвращаемся на Хиззац, а?
Опасно, подумал Диего. Пусть. Мы уже высаживались на Хиззац, хоть истинный, хоть ложный. Планета не имеет значения. А что имеет?
– Возвращаемся, да?
Небеса раскололись, рухнули. Грохот адских орудий сотряс тело, душу, сердце, разум. Нестерпимый свет проник даже сквозь зажмуренные веки. Мысли, образы, боль, память – все смешалось. Да, сказал маэстро, не зная, кому отвечает и зачем. Мы с Карни на берегу Бухты Прощания. Мы горим, не сгорая. Горит Бравильянка под аккомпанемент пушек Лефевра. «Гори в аду!» – и стальная карусель несет нас с доном Фернаном к убийственному финалу. «Гори в аду!» – мы с маркизом плечом к плечу закрываем Карни от слюнявых бесов. «Гори в аду!» – офицеры под руки тащат дона Фернана, оглушенного взрывом. «Диего! Я здесь!» – лязг стали. Дага отправляется в короткий полет. «Гори в аду!» – дон Фернан бежит прочь. Карни лежит на полу спортзала, из ее груди растет цветок смерти. Кладбище Сум-Мат Тхай. Похороны. Святые люди расчленяют мертвеца, ускоряя путь к новой жизни. Священник играет на дудочке. Почему я вспоминаю это? Здесь, сейчас? Почему я не умер, если помню это?!
– Нет!
Лицо Карни – театральная маска трагедии. Девушку била крупная дрожь. Маэстро сжал ее в объятиях – не помогло. Скажи, что это неправда, без слов кричала Карни. Скажи, что это – кошмар, твой ночной кошмар! Дьявольское наваждение, помрачение рассудка – что угодно, лишь бы не правда!
Господи, взмолился Диего. Научи меня лгать, Создатель!
– Над могилой, – произнесла Карни голосом, какого Диего ни разу от нее не слышал. Так звенят комары летней ночью, так стучат кастаньеты в пляске скелетов, – кружится ворон…
– Что?
– В тихом склепе темно и пыльно…
– Что ты говоришь?!
– Мышью память в углах скребется, подбирает сухие крошки. Нет покоя…
– Замолчи!
– …покоя в смерти нет, – подвела итог Энкарна де Кастельбро.
Когда Карни рассыпалась в его руках вихрем черных снежинок, маэстро не сумел удержать девушку. Зато – подвиг титана! – он смог не закричать. Коллант остановился. Горы остановились. Все остановилось, завершилось, пришло к концу.
– Почему она исчезла? – орал Пробус, брызжа слюной. – Куда?!
Диего молчал.
– Что вы ей сделали? Что вы ей сказали?!
Отстранив помпилианца, к маэстро подъехал Гиль Фриш. Пару секунд – очень, очень долго для гематра – он пристально изучал бледного, как смерть, Пераля.
– Нет покоя, – сообщил ему Диего. – Представляете?
– Что именно?
– Покоя в смерти нет.
Хлестко, наотмашь, Фриш ударил маэстро ладонью по лицу.
– Зарежете меня позже, – с равнодушием механизма произнес гематр, когда рапира в мгновение ока вылетела из ножен и легла поперек его горла, щекоча лезвием кадык. – Сперва я хочу услышать от вас: что произошло? Почему сеньорита Энкарна исчезла?
– Я ее убил.
– Как именно вы ее убили?
– Воспоминаниями.
– Я не ослышался?
– Нет. Я убил ее воспоминаниями.
Тяжесть рапиры сделалась неподъемной. Диего вернул оружие в ножны.
– Продолжайте, – велел Фриш.
– Она узнала, что мертва. Что ее похоронили.
– Это вы ей сказали?
– Она увидела это в моей памяти. Я не знал, что такое возможно.
Ближнее ущелье озарилось сполохами багрового пламени, словно в нем пробудился от сна дракон. Пламя вскоре погасло. Дракон ждал. У дракона было змеиное терпение.
– Она вернется, – сказал гематр.
– Нет.
– Она вернется, – с нажимом повторил Гиль Фриш. Прошла целая вечность, прежде чем Диего осознал: этот нажим, с трудом дающийся гематру, равносилен крику. – Стать одним целым, помните? Ваша память – ее память. Вы становитесь целым!
Не повышая голоса, Фриш кричал изо всех сил.
– Вернется? Откуда вы знаете?
Я посчитал, скажет сейчас Фриш. Вероятность – семьдесят семь процентов ровно. Две семерки, счастливое число. Скажи это, молил Пераль гематра. Скажи! Ну что тебе стоит?
– Я верю, – сказал Гиль Фриш.
Диего качнулся в седле, как от удара. Эта пощечина была сильнее той, что Фриш отвесил ему ладонью. Конь? – мир встал на дыбы. Варвар умоляет о расчетах, а гематр верит! Если такое возможно…
– Вперед!
– Вперед нельзя! – задохнулся Пробус. – Надо вернуться!
– Хватит возвращаться! За мной!
Воздух кипел от электричества – гроза шла рядом. В волосах коллантариев, в гривах лошадей плясали колючие голубые искры. По скалистым кручам, шипя и потрескивая, ползали огненные змейки. Вспыхивали, исчезали, возникали снова. В небе били барабаны: стойте, безумцы! Ответом грому небесному был дробный грохот копыт.
Скалы ожили, пришли в движение. Камень уступов плавился, менял очертания. Текли прозрачные струи, испарялись от внутреннего жара – вода, марево, туман…
Рой!
Туча звездной мошкары закрыла путь в ущелье. Ведьмовское варево клубилось, бурлило, кипело на огне. В бурлении рождались картины и образы, способные свести с ума. Они приковывали взгляд, заставляли внимать сюрреалистическим трансформациям роя как откровению, ниспосланному свыше. Линии двойной пентаграммы соединили десять призраков, десять костров, в которых смутно угадывались очертания человеческих фигур. Пентаграмма вывернулась наизнанку, провалилась внутрь себя, вспухла мерцающим яйцом. Яйцо мчалось сквозь бездны роя-космоса: побег, побег на рывок из оков плоти. Мириады мошек – частицы, кванты, волны – пронизывали его в движении бесконечном и безостановочном. Часть тучи уплотнилась, потемнела, обрела форму – малое подобие роя, рой-клон и яйцо, сотканное из мерцания, сблизились, проросли друг в друга бахромой хоботков-пуповин. По нитям, в обе стороны, ринулись искорки: побег, побег на рывок, вслепую, наудачу. Рой-клон замерцал, как яйцо-коллант, в яйце проступили контуры зародыша, миниатюрной копии роя…
– Он пытается говорить, – прошептал Фриш. – Он учит наш язык.
– Учит?!
И под пыткой маэстро не назвал бы увиденное языком.
– Да. Язык материи.
– С чего вы взяли?
– Ваша память, сеньор Пераль. Ваша обострившаяся память. Вы – его учитель.
Яйцо-коллант лопнуло. Из скорлупы рой сотворил ограждение: грубо тесаный, треснувший во многих местах, бледно-желтый песчаник высотой до колена. Внутри – ровный прямоугольник травы. Тройная башенка надгробья. С центральной маковки свисает гирлянда свежих лилий. Горят под солнцем удивительно четкие, высеченные в камне буквы: «Энкарна де Кастельбро». Рядом с могилой двое: мужчина в черном, женщина в белом.
– Это чудо! Диего, это настоящее чудо…
Стоя на земле, рядом с фыркающей кобылицей, Карни подпрыгивала от восторга. Вот-вот захлопает в ладоши, как ребенок. Откуда, вздрогнул маэстро. Как, когда?..
Стальная молния перечеркнула кладбище. Фехтовальный зал университета. Карни на полу, из ее груди торчит дага. Диего Пераль на полу: чудовищная тяжесть не позволяет маэстро ползти. Закат на веранде. Похороны. Силуэты пальм на фоне неба. Кладбищенский распорядитель. Карни пробует местное вино. Диего в сопровождении полицейских. Супруги Тай Гхе. Джессика Штильнер. Эзра Дахан. Священник в шафрановой рясе. Огонь. Все горит. Огонь. Огонь…
В рое полыхала багровая вспышка. Рой весь был вспышка, костер, живая тревога.
Ущелье откликнулось сполохами пламени. Гром превратился в рык. Рев зверя, по сравнению с которым клювастые жабы – милые домашние зверушки. Беспокоясь, рой скользил вдоль скальной стены, метрах в десяти от поверхности земли. Он двигался нервными скачками: устремлялся вперед, зависал на одном месте, колыхался грудами тополиного пуха, горел от случайной искры. В сердцевине роя рождались хаотические вихри, грозя разорвать волновое тело флуктуации на части. Рою хотелось бежать. Рой хотел остаться. «За мной! – взывал он, пытаясь обратиться к людям на их языке. – Скорее!»
Между роем и коллантом зашевелилась почва. Треснула, рождая сонм тварей – знакомых вперемежку с новыми, невиданными. Твари лезли отовсюду, выбирались из разломов справа, слева, позади. Из ущелья надвигался рев, скрежет, хрип драконьей глотки. Бесы восстали из ада, пути к отступлению не было.
Колланты прикрытия?
Обернувшись, маэстро прочитал во взглядах коллантариев то, в чем не хотел признаться себе мгновением раньше. «Вперед нельзя!» – крик маленького помпилианца не был пустым заявлением. За Диего, пришпорившим жеребца, последовал лишь коллант Пробуса: гвардия отчаяния, рыцари безнадежной любви. Два других колланта остановились на полпути в геенну, повернули назад, в мыслях уже похоронив самоубийц, которых опрометчиво согласились охранять.
Осуждал ли их Пераль? Ни в коем случае.
На месте конвоя, подумал маэстро, будь я командиром, я тоже предпочел бы сохранить своих людей. В конце концов, мне ли, кто должен сейчас драться в Эскалоне или Бравильянке, вместо того, чтобы радовать сатану, выводя мертвую возлюбленную из космического пекла – мне ли судить кого-то судом чести?
– Ибо надеюсь не на силу рук и крепость власти…
В вышине воссиял свет. Среди бесов началось беспокойное копошение, они задирали морды вверх, щурились, мотали косматыми головами. Иные, жалко подвывая, бросились наутек. Самые смышленые пытались зарыться обратно в землю.
Прикрыв ладонью глаза, Диего взглянул в зенит.
С неба спускался ангел.

V 

– Уезжайте, – велела Джессика гвардейцам.
Офицеры вздрогнули, словно их внезапно разбудил сигнал тревоги.
– Возвращайтесь в лагерь. Тело полковника заберите с собой. Никто здесь больше не умрет. Вы слышите, что я вам говорю?
Она стояла с шпагой в руке, с коброй, готовой атаковать. Уверенность, думала Джессика Штильнер. Я не испытываю и половины той уверенности, которую демонстрирую им, людям, знающим толк в убийстве ближнего. «И половины…» – художественный образ для гематров. Дедушка, ты бы обрадовался такому подарку? В действительности я не испытываю шестидесяти семи процентов уверенности ровно от декларативного уровня демонстрации. И восьмидесяти двух процентов – от желаемого уровня. Когда они меня прикончат, точность расчетов станет мне утешением. С коброй наизготовку – дедушка, так лучше? Дон Луис, а вы что скажете?
– Уезжайте!
У этого офицера были роскошные усы. Он мог похвастаться отличным телосложением, превосходной выправкой, но в первую очередь все хвалили усы – черные, густые, с завитыми кончиками. Во вторую очередь, конечно, следовало отметить пистолет. Кавалерийский кремневый пистолет с восьмигранным стволом, золотая насечка везде, где только можно, вес чуть больше килограмма. Само совершенство, пик популярности в армии Бонаквисты – стараясь удовлетворить всех желающих, от драгун до кирасиров, таких пистолетов выпустили около трети миллиона экземпляров.
Дю Рамбуе, вспомнила Джессика, когда офицер взялся за пистолет. Капитан дю Рамбуе. Серебряные эполеты при белых пуговицах. Он представлялся мне на банкете. Дюбуа говорил, что капитан – отличный фехтовальщик. Хорош ли он как стрелок?
В траве блестел нож полковника. Наклонившись, Джессика подняла нож, перехватила за острие. Когда-то она упражнялась в метании ножей, но особых успехов не достигла. Расстояние, оценила Джессика. Вес ножа. Баланс. Кривизна клинка. Ветра нет. Шансов нет. Ничего нет.
– Юдифь, ложись!
Кобра не изменила позы. Голова Юдифи покачивалась рядом с плечом хозяйки. Раздутый до предела капюшон облегчал прицел. В лунном свете тускло вспыхивала чешуя.
– Ложись, дурища! Немедленно!
Шипение Джессики было коброй проигнорировано.
– Ложись!
Щелкнул выстрел.
Капитан дю Рамбуе схватился за плечо, выронив пистолет. Судя по всему, пуля раздробила капитану ключицу. Джессика оглянулась. Привалясь спиной к стволу груши, Антон Пшедерецкий сидел в неудобной позе. Он широко разбросав ноги, кренясь всем корпусом набок. Левой рукой Пшедерецкий опирался о землю, в правой держал револьвер. Шестизарядный револьвер, без украшений, калибр 7,62 миллиметра – дичь и архаика для просвещенной Ойкумены, лет восемьдесят прогресса для оружейников Эскалоны и Бравильянки. Идеальный выбор, оценила Джессика. С лучевиком или парализатором он потерял бы лицо, перестал быть своим. А так пуля есть пуля, остальное – не в счет.
– Финал комедии, – сказал дон Фернан. – Можно аплодировать.
И добавил без тени юмора:
– Театр закрывается. Зрителей просят покинуть зал!
Ствол револьвера указал на нервных, приплясывающих лошадей – и вернулся на линию огня. Собственному эскорту дон Фернан не уделил ни крупицы внимания. Убежденность маркиза в том, что бравильянцы находятся в полном его подчинении, что без приказа они не наделают глупостей, была сродни власти телепата над группой добровольцев. Польщены доверием губернатора, бравильянцы приосанились, сверкнули взорами. Каждый понимал, что и без дуэли ему теперь есть что рассказывать в кабаках на полвека вперед – если, конечно, рассказчику удастся дожить до почтенной старости.
Юдифь начала раскачиваться с большей амплитудой. Джессика, и та не догадывалась, что значат действия кобры. Но, похоже, гвардейцы достигли с Юдифью полного взаимопонимания. Двое уже помогали забраться в седло раненому, бормочущему проклятия капитану дю Рамбуе. Трое отвязывали лошадей. Четверка офицеров покрепче с опаской, стараясь не делать резких движений, приблизилась к телу Дюбуа. Они бросали настороженные взгляды то на кобру, то на револьвер Пшедерецкого. Когда труп был перекинут через спину коня, на котором Дюбуа приехал в сад, офицеры вздохнули с явным облегчением. Последний из десяти участия ни в чем не принимал – стоял, кусал губы, катал желваки на скулах. Джессика предположила, что это капитан Роше – соперник, уготованный полковником дону Фернану. «Милашка Альбер», как назвал его Дюбуа, походил на ребенка, которого жестоко обманули с подарком.
– Почему не сейчас? – внезапно спросил он. – Только вы и я?
Пшедерецкий улыбнулся:
– Извините меня, капитан. Я сломал ногу.
– Может быть, в другой раз?
– Я всегда к вашим услугам.
– Война закончится, маркиз. Войны всегда заканчиваются.
– Даже если война закончится, вы легко отыщете меня. Но имейте в виду, – голос дона Фернана дрогнул, и вряд ли это была слабость, – мои уроки дорого стоят. Очень дорого. Боюсь, вам они не по карману.
Джессике стало зябко. Он уже произносил эти слова, поняла девушка. Кажется, я знаю, кому он говорил про уроки. Кажется, я знаю, что это были за уроки. Кажется – скверное слово для гематрийки, но я не хочу считать вероятности. Ну их к черту, все проценты до тысячной доли…
Земля содрогнулась от взрыва.
Птицы сорвались с ветвей, заполошно хлопая крыльями. Градом посыпались наземь зеленые плоды, решив с перепугу, что лето на исходе, и они созрели. Раздумав искушать судьбу, понукая лошадей шпорами и хлыстом, ринулись прочь гвардейцы. Мертвый Дюбуа подпрыгивал на галопе, свесившись по обе стороны седла. Всплескивал руками, колотил ногами по конскому боку – никто не сообразил привязать полковника, да и веревки не было. Загомонили спутники дона Фернана. Взгляды всех обратились к городу, невидимому отсюда даже ясным днем.
Зато ночь прекрасно позволяла видеть зарево над Бравильянкой.
– Артиллерия? – предположил кто-то. – Бомбы?
– Штурм?
– Мы не слышали залпа, – оборвал догадливых дон Фернан.
– Подкоп? Подвели мины под стену?!
– Мы бы заметили саперов во время работ. Даже если они рыли тихой сапой, со дна исходного рва… Нет, чепуха. Кто делает подкоп со стороны реки? Вода просочится, размоет тоннели, обвалит распорки. Помогите мне сесть в седло!
– Ваша нога, – напомнила Джессика.
– Моя нога? Пока я жив, я не стану ездить на манер полковника Дюбуа!
И дон Фернан добавил с кривой улыбкой:
– Садитесь за моей спиной, сеньорита. Держите меня крепко, обеими руками. Иначе, клянусь спасением души, мне не усидеть в седле!
Юдифь уже заползала в рюкзак.

VI 

С неба спускался ангел.
Вестник Господа Горящего – сила, слава, мощь! – вершитель воли Его, исполин из чисел, которые свет, в деснице ангел нес огненный меч. Время спотыкалось рядом с ним, пространство лопалось, как перезрелый гранат. Сияние ослепляло, но в очертаниях посланца – бесполого, согласно церковным канонам – Пералю чудилось что-то женское. Есть ли предел власти Божьей? Есть ли запреты для Него?! Сегодня все будет иначе, вспомнил маэстро свои собственные слова. Радуйся, грешник! Твоя молитва была услышана.
Радуюсь, прошептал Диего.
С детским восторгом Карни глядела на ангела. Глаза ее сияли отражением небесного света. Маэстро спешился, встал на колени. Все закончилось: к добру, к худу ли, неважно. Он оказался прав, дикий варвар выиграл поединок у просвещенной Ойкумены. Физика? Логика? Космо, прости Господи, бестиология?! Вот, ангел, и воля Создателя исполнится: по законам или вопреки им. В руки Твои предаю себя, да будешь властен надо мной…
И началась бойня.
Нет, поправился маэстро, спокойный как гематр, а может, как мертвец в могиле. Чей язык дерзнет назвать бойней возмездие, ниспосланное Всевышним? Пылающий меч вертелся колесом, низвергая бесов в ад, где им и место. Крысами, застигнутыми врасплох, дьяволята бросились врассыпную. Удрать повезло далеко не всем. Клинок ангела рассекал беглецов надвое, пронзал насквозь, словно игла кисею. Он убивал чисто, милосердно, возвышенно – так отпускают грехи. Твари сгорали без остатка: ни визга, ни судорог агонии, ни смрада паленой плоти.
Небесный огонь нес очищение, полное и окончательное.
Когда последние бесы из тех, кто не успел спастись бегством, сгорели, сгинули, расточились в воздухе, ангел шагнул к ущелью. Что там произошло, Диего не увидел – и хорошо, что не увидел. Есть зрелища, запретные для смертных. Ярчайший сполох озарил ущелье изнутри, выжигая темные письмена на бледно-голубой бумаге, и все закончилось.
Ангел возвращался; ангел уходил.
С каждым шагом женственная фигура, сотканная из чисел, которые свет, возносилась над полем битвы. Пробусу, отважно выехавшему вперед, пришлось запрокинуть лицо к небесам. Помпилианец воздел руку в приветственном жесте, свойственном его расе:
– Аве, Рахиль!
Меч в руке ангела превратился в бич из белого пламени. Взмах руки – казалось, ангел решил ответить Пробусу, но внезапно передумал – и бич взметнулся штормовой волной, хлестнул по земле. Маэстро ослеп. Во тьме и боли он молил об одном, неисполнимом. Господи, кричал Диего Пераль. Господь мой, начни все сначала! Позволь мне ослепнуть раньше, навсегда и безвозвратно, с головой окунуться в вечную тьму, лишь бы не видеть, как рядом со мной вспыхивает и сгорает Карни – точно так же, как до нее сгорали уродливые бесы. Обрати время вспять, Боже, выжги мне глаза, убей меня первым, когда я еще был счастлив милостью Твоей…
Топот копыт.
Тряска сумасшедшего галопа.
Диего не знал, как оказался в седле. Не знал, куда несет его взбесившийся жеребец. Что за люди, охваченные ужасом, скачут бок о бок с ним? Наверное, безумцы, раз они вняли призыву: «Вперед! Хватит возвращаться!» Возвращаться некуда. Не к кому. Незачем. Вперед? Пусть – вперед.
Теперь все равно.
Вам часто будет больно, сказала доктор Танидзаки. Может быть, до конца ваших дней. До конца моих дней, согласился Диего. Доктор, вы слышали? Карни сгорела. В ваших ли силах обострить мне это воспоминание, доктор? Нет? Боитесь обжечься? Ну тогда просто взгляните: она горит. Видите? Она все еще горит. Я жив, значит, она горит. Терпи, дружок. Кричи, скачи. Мир осы́пался хрустким пеплом, исчез. Боль осталась. Высохли моря, рухнули горы. Боль осталась. Сгнило время – все, от сотворения мира до Страшного суда. Боль осталась. Доктор, я цепляюсь за эту боль, единственную причину, удерживающую меня в седле. Ради боли стоит жить. Кроме боли, ничего не стоит и ломаного гроша. Карни мертва. Ее больше нет нигде, кроме памяти. Если я, ничтожество, не сумел сохранить Карни, я сохраню хотя бы ее последнее прибежище – себя.
Доктор, я буду жить?
Ад? Пусть ад.
Бездну пронизывали потоки лучей и частиц. Бездну сотрясала лихорадочная дрожь. Бездна подергивалась рябью, закручивалась воронками мрака, принимая в себя маэстро. Падение, думал Диего. Падению моему нет конца, не будет и прощения.

Контрапункт 
из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы» 

Лопес:
(разговаривает по гиперу) 

Как агент и друг поэта,
Я скажу вам, не таясь:
Я продам вам то и это –
Деловитый очень я-с!

Режиссер:
(в рамке гиперсвязи) 

Мне за звонкую монету
Ни к чему и то, и это,
У меня есть интерес
Лишь к одной из тыщи пьес!

Лопес:

Лишь к одной? Скажу вам прямо:
Наш талант, как мощный вяз!
Купишь только эпиграмму,
Глядь, а коготок увяз!
В полночь скверно засыпаешь,
Утром жизнь не мила:
Покупаешь, покупаешь,
Как рассольчик с похмела!

Режиссер:

Вы, я вижу, ловкий малый,
Вам продать родную маму –
Что свинье лежать в грязи…
Я желаю эксклюзив!

Лопес:

Эксклюзив? Да ради Бога!
Эта выдумка по нам:
Если в банке денег много,
Отдадимся вам сполна!
Исключительное право
Стоит дорого, дружок!
Я…

Режиссер:

Вы плут, скажу вам прямо!

Лопес:

Уточним: я плут и жох!

Режиссер:

Значит, мы сойдемся в торге
И прославимся в итоге
На весь черно-белый свет:
Я да вы, да наш поэт!
И спрошу вас по секрету,
Даже если я не прав:
Кто наследует поэту
После смерти в смысле прав?

Лопес:

После смерти? Дохлый номер!
Мы ведь живы по сей день?

Режиссер:

Нынче жив, а завтра помер…
Вы же знаете людей:
Нет рекламы лучше смерти,
А у вас там сложно все…
Как прибьют его, поверьте,
Так нам денежек в конверте
Зритель мигом принесет!

Лопес:
(после долгой паузы) 

Получается, мы с вами
В барыше, а он – в раю?
Я торгую хоть правами,
Хоть словами, хоть дровами,
Но друзей не продаю!

Глава десятая
Руководство к сочинению комедий

I 

– Адрес? – спросил Крисп.
– Да, – отрапортовал Веник.
– Жена?
– Нет.
– Живет один?
– Да.
– Охрана?
– Нет.
– Слуги?
– Кухарка, – буркнула Швабра. – Всё.
Веник всегда рапортовал. При этом он, как правило, обходился двумя словами: да и нет. Крисп поначалу развлекался, ставя Венику вопросы, на которые кровь из носу требовался развернутый ответ. И всегда проигрывал – Веник с честью выходил из ситуации, не погрешив против собственных правил.
Швабра вечно бурчала.
– Дыра, – с чувством сказал Крисп, глядя в окно. – Помойка.
Из окна открывался вид на помпилианский квартал Эскалоны. Вид мало чем отличался от тысячи ему подобных видов на Октуберане или Квинтилисе, если не жить в роскошных гостиницах-небоскребах, а селиться в бюджетных отелях рабочих жилмассивов. В сравнении с Эскалоной, погруженной во мрак, кое-где прореженный мерцанием уличных фонарей, масляных и – о чудо! – газовых, квартал помпилианцев сиял огнями. Дыра, молча повторил Крисп, имея в виду Эскалону. Он поймал себя на том, что не воспринимает квартал, где жили его сорасцы, как часть окружающего варварства. Казалось, Великая Помпилия проросла сквозь грязь и дикость, высунула наружу кончики щупальцев – везде особняком, всегда отдельно.
– Он уже дома?
– Нет, – отрапортовал Веник.
– В театре, – уточнила Швабра. – Вернется заполночь.
– Такой длинный спектакль?
– Спектакль закончился. Пьет он, с актерами.
– Актеры! – фыркнул Крисп. – Я вот со сторожем пил…
Это была чистая правда. Из космопорта Сан-Федрате, отправив Веника с вещами заселяться в гостиницу, Крисп в сопровождении бдительной Швабры отправился в Королевский театр. Ему повезло: первый же встречный оказался сторожем, при случае – билетером, а главное, добрым знакомым объекта. Хорошенько угостившись за счет благодетеля, Анхель Сарагоста пел соловьем: объект-де вырос у него на руках, сорванец этакий, и любил Анхеля, как родного деда, и прятал его Анхель с риском для жизни, когда маркизовы головорезы… Крисп слушал, кивал. Его смущали в стороже манеры записного комика, но, похоже, старый болтун говорил правду. На прощание Крисп, с любезного разрешения Анхеля, купленного за пять местных реалов, устроил небольшую фотосессию: «Я и сеньор Сарагоста».
– Мы его не проморгаем?
– Нет, – отрапортовал Веник.
– Дом под наблюдением, – уточнила Швабра.
– Он назначил мне встречу. Сказал: после спектакля. Сказал: друг моего сына – мой друг. У них что, принято встречаться с друзьями ночью?
– Да, – отрапортовал Веник.
– Нет, – уточнила Швабра. – В целом, нет. Только у людей искусства.
– Люди искусства? Это замена слову «придурок»?
– Да, – отрапортовал Веник.
– Третьего ученика нашли?
– Да.
– Ладно, третьего – завтра…
Двух заносчивых петушков, каждый из которых полагал себя лучшим учеником маэстро Пераля, Крисп отыскал после визита в театр. Планетарный вирт Террафимы полз черепахой, дребезжал ржавыми узлами – пришлось совершить аналитическое сальто-мортале, чтобы ухватить петушков за хвосты, а главное, по-быстрому связаться с ними. Задерживаться в помойке надолго Крисп не собирался. Он едва удерживался от хохота, глядя на лучших учеников. Фу-ты ну-ты, перевязь в золоте, грудь колесом! А щечки-то запали, и ребра наперечет, и кушать хочется, аж слюни текут… Плотный обед (два пропуска в помпилианский квартал, «Venite ad me omnes», ешьте, не стесняйтесь!) обер-центурион Вибий обменял на пару скромных фотосессий: «Я и дон Ребольедо», «Я и дон Хуан». Петушки сочли его идиотом, но вслух назвали «доном Криспом», авансом возведя в дворянское достоинство.
– Маркиз?
– Нет, – отрапортовал Веник.
– Нет в Эскалоне, – уточнила Швабра. – Маркиз де Кастельбро руководит обороной Бравильянки. Меньше часа лету от Эскалоны.
– Полеты запрещены, я выяснял.
– Нас это остановит?
В дом маркиза, брата невесты объекта, Крисп не пошел. Его с успехом заменила Швабра в сопровождении освободившегося Веника. Им была поставлена задача договориться о личной встрече «дона Криспа» с его сиятельством. Предлогов для встречи «дон Крисп» выбрал ровно два: привет от объекта – родственники, как-никак! – и необходимость передать маркизу подарок, шикарный уником с расширенным функционалом. К сожалению, гранд убыл на войну, а значит, фотосессия откладывалась.
– Нет, – Крисп улыбнулся. – Нас это не остановит.
Швабра осталась серьезной:
– Я наняла аэромоб. Он ждет на стоянке отеля.
Полеты, мысленно повторил Крисп. Нет, не остановит. Полет с Хиззаца на Террафиму был авантюрой и импровизацией. Еще в кафе, где бармен смотрел на него как на психа, Крисп заказал билеты на чартерный рейс скоростной яхты «Замбулу». С манипулярием Тумидусом он связался позже, из яхтенного центра гиперсвязи, буквально перед РПТ-маневром. Тумидус молчал не меньше минуты, бездарно расходуя казенные средства на гипер. А потом кивнул – валяй, боец! – и отключился.
Крисп дал бы голову на отсечение, что во взгляде любимчика Главной Суки пряталась награда – уважение волка к волку.
Снимки, сказал Крисп, обращаясь к далекому объекту. Думал, я тебя не достану? Ты получишь эти снимки россыпью: я и твой дружок-сторож, я и твои ученики, я и твой шурин. Мало? Я и твой отец – на закуску. Я, помпилианец, и они, ботва. Ты в курсе, что это значит? Все, кто тебе близок, в любой момент могут стать рабами. Ты защищен от меня покровительством мар Яффе, но всех тебе не защитить. Не хочешь ли подружиться с доном Криспом, дражайший объект? Предательство? Да что ты говоришь?! Обычная вербовка под давлением, и не надо громких слов.
Позже, убравшись с Террафимы, Крисп планировал разыскать Антона Пшедерецкого, кем бы тот ни приходился объекту, другом или врагом, и присовокупить снимок «я и чемпион» к своей коллекции. Интуиция криком кричала: пригодится.
– Бравильянка, – произнес он вслух. – Что там сейчас?
Иногда он поражался таланту Швабры слышать непроизнесенное. «Затишье? Горячо?» – вот что услышала умница Швабра в вопросе. Спиной, не оборачиваясь, Крисп чуял: Швабра садится к столу, запускает жуткий местный вирт, фильтрует информацию…
– С вами Нгвембе Ронга из «Вихря времен»! Прямое включение из Бравильянки, где от взрыва неопознанного взрывного устройства были частично разрушены внешние укрепления города со стороны реки Эрраби. Наши эксперты предполагают, что после захвата монастыря Сан-Хозе генерал Лефевр поручил саперам…
– Твою мать! – ахнула Швабра. – А это еще кто?
– Да, – отрапортовал Веник.
И добавил, нарушая традицию:
– Твою мать!

II 

Северный люнет горел. Фланковую стену и часть фаса разворотило взрывом, доски орудийного настила встали дыбом. Из-под них, из неглубокого каземата, больше похожего на обычный подвал, вырывались жадные языки пламени. Огонь лизал старое дерево, и оно понемногу занималось: давно выдохшаяся пропитка не справлялась с натиском пожара. Вокруг, и внутри, и снаружи стен, полыхали обломки, словно беспорядочно разбросанные костры походного лагеря.
– Люди! Там люди!
– Помогите!
– Рванет! Сейчас рванет!
Мастер-сержант Пераль спрыгнул во тьму, мигающую багровыми сполохами. Ад? Он едва не расхохотался от этой мысли. Рай! Война. Осада. Бравильянка. Солдат прибыл к месту своего последнего назначения. Нет, об этом думал кто-то другой. Маэстро Пераль? Мастер-сержанту думать было некогда. Он делал, что должен, разглядев в дыму, в отсветах пламени, пляшущих по стенам, закрытую дверь. Выход, спасение для тех несчастных, кто угодил в раскаленную западню. Спотыкаясь о камни, еще недавно бывшие сводом, Диего бросился к двери, с разгону врезался плечом. Что-то хрустнуло: плечо? дерево? Он ударил еще раз, и дверь с треском распахнулась.
– На выход! Быстрее!
Мимо спешили тени. Когда пламя в глубине каземата вспыхивало ярче, оно превращало тени в человеческие фигуры. Какая-то женщина споткнулась, Диего едва успел подхватить ее, толкнуть прочь, к выходу. Время дорого, подсказывал опыт. Огонь разгорался все сильнее, подбираясь к ряду бочонков у дальней стены.
Порох.
Кто-то рухнул из пролома сверху. Вскочил на ноги:
– Потащили?
В жарком сумраке блеснули зубы Якатля Течли. Широко улыбаясь, яйцеголовый астланин указал на бочки с порохом.
– Покатили, – выдохнул Диего.
– Да, покатили! Спасибо!
Сапогами Диего расшвырял горящие обломки. Якатль оказался сильнее, чем казалось вначале. Снаружи горячие, дымящиеся бочонки принимали копченые черти, сбежавшие из преисподней для защиты Бравильянки.
– Куда? Землей! – рявкнул мастер-сержант Пераль, вовремя перехватив занесенное над бочонком ведро с водой. – Порох замочишь!
– Так точно! – гаркнул черт. – Землей!
Похоже, он когда-то тянул армейскую лямку.
Когда бочки закончились, Диего огляделся. Глаза отчаянно слезились, под веками резало. Всё? Ящики в углу. Ядра. Литые, чугунные. Ничего с ними не сделается, из-под завалов извлекут. Что тут? Бомбы. Аккуратно уложенные в ячейки двух ящиков. Угол одного тлел, готов вспыхнуть.
– Взяли!
Они успели. Выволокли чудовищно тяжелый ящик – второй, последний! – оттащили подальше от входа. За спинами с грохотом обвалились остатки прогоревших досок. В небо взметнулся пятиметровый столб искр.
– Воду! Тащите воду!
Отчаянно дребезжа надтреснутым медным колоколом, подкатила бочка-водовозка. Пожарные взялись за ручную помпу. От ближайшего колодца выстроилась цепочка – передавали друг другу полные ведра, возвращали назад пустые. Якатль трудился рядом: Диего принимал ведра с водой у женщины с растрепанными волосами, в платье, испачканном сажей и кирпичной пылью, и передавал их астланину. В десяти шагах, прямо на земле, перевязывали раненых.
– Сеньор Пераль? Дон Диего?!
Фонарь слепил глаза, мешал рассмотреть незнакомца.
– Так точно, – мастер-сержант Пераль принял очередное ведро.
– Капитан Барраха. Кастурийский пехотный, командир второй роты. Вспомнили?
Человек поднял фонарь выше, отвел в сторону, давая рассмотреть свое лицо. Все верно, капитан Барраха. После войны встречались в Эскалоне, на отцовском спектакле. Барраха говорил, что он – завзятый театрал.
Это не имело значения.
– Так точно, сеньор капитан. Я вас помню.
– Какими судьбами? Давно здесь?
– Только что прибыл, – Диего отправил ведро дальше.
Фонарь в руке капитана качнулся, и Барраха потрясенно охнул:
– Донья Энкарна? А врали, будто вы…
Диего глянул поверх ведра.
– Ястреб, – сказала Карни. – Что же ты плачешь, мой ястреб?
– А ты? – спросил маэстро.
Карни пожала плечами:
– Мне можно. Я – женщина…
Диего принял у нее очередное ведро, передал Якатлю.
– Дома, – сказала Карни. – Мы дома.
– Да, – согласился маэстро. – Мы дома.
– В наших постановках герой всегда остается жив.
– Герои, – поправил маэстро.
– В последнюю минуту объявляется король. Как полагается монарху, он разрубает все узлы. Но если в конфликте пьесы участвуют высочайшие особы? Кто тогда разрешит конфликт?
– Бог, – ответил Диего Пераль. – Господь – опора наша среди бури.
– Думаешь?
– Я в этом убежден.
Они стояли в круге света от фонаря капитана, как на сцене.
– Не задерживай! – закричали дальше по цепочке. – Ведра давай!

III 

Пожалуй, комедиограф Луис Пераль, прежде чем оформить черновик благородными стихами, изобразил бы этот диалог так: 

Дон Фернан: А будет так.

У него начинает дрожать подбородок. Это случается у глубоких стариков, и еще у людей, борющихся с рыданиями или смехом – двумя врагами, грозящими опрокинуть их в истерику. Подбородок у дона Фернана впервые начал трястись самым неподобающим образом, когда, вернувшись в Бравильянку, он столкнулся с доньей Энкарной лицом к лицу. В остальном маркиз де Кастельбро ведет себя достойно, чтоб не сказать сухо. К чести его, дон Фернан в присутствии сестры даже не пытается прикрыться Пшедерецким, у которого сестры не было.
Карни в кабинете нет. Служанки увели ее мыться и спать. Но подбородок маркиза, слабовольный предатель, выдает своего хозяина всякий раз, когда дон Фернан вспоминает о сестре.

Дон Фернан: В Бравильянке около ста тысяч человек. Это включая раненых, больных – в городе холера – и окрестных жителей, сбежавшихся под защиту стен.
Диего: Средства для обороны?

Дон Фернан улыбается. Он ждал этого вопроса и знал, кто его задаст. Глубоко утонув в кресле, практически лежа, с ногой в громоздком лубке, пристроенной на ореховой кушетке, маркиз выглядит кем угодно, но только не рыцарем-победителем.

Дон Фернан: Сто шестьдесят орудий, сеньор Пераль. Две сотни кавалерии. Тридцать тысяч пехоты. Дюжина канонерских лодок.
Диего: Какими силами ведет осаду Лефевр?
Дон Фернан: Третьим и пятым корпусом. В общей сложности, тридцать шесть тысяч солдат.
Пробус: Чудненько! Голуби мои, это ведь чудненько, правда?

Единственный из колланта, присутствующий на совете, Пробус сидит в углу с видом человека, которого внезапно лишили смысла жизни. Жил человек, и дальше живет, только не знает: ликовать ему или биться головой об стенку?

Пробус: Что же вы молчите? Силы, считай, равны…
Диего (в круге света. Никто, в том числе Пробус, его не слышит): Солдаты. У Лефевра тридцать шесть тысяч солдат. У маркиза тридцать тысяч пехоты. Из них две трети, если не больше – добровольцы, новобранцы, крестьяне ближайших деревень. Силы равны? Лефевр их с кашей съест.
Пшедерецкий (Пробусу): Помолчали бы! Кто нам люнет разнес, а? К чертям, понимаешь, собачьим… Горячая посадка? Хорошо, что вы – не антис. Антис бы от Бравильянки мокрого места… На Лефевра работаете? Расстреляю!
Пробус (покаянно разводит руками): Золотые слова! Хорошо, что мы не антис. Выставьте счет за люнетик, начальство оплатит. Душевно извиняемся, летели без мозгов, садились наудачу. Бац! Пожар, кошмар, ведра эти тяжеленные…

Повисает тяжелая, неприятная тишина.

Дон Фернан: День, два, и Лефевр наведет мост через Эрраби. Я имею в виду, мост выше города. (Он глядит в окно, во тьму ночи, словно провидит будущее. О Пробусе он уже забыл, а может, и о разрушенном люнете). Монастыри превратятся в казармы. Пушки встанут не на холмах, а на берегу. Я ничем не могу помешать этому. Лефевр закладывает три параллели для решающего штурма, а мне остается только грызть ногти.
Джессика: Эвакуация. Вы ранены, вы должны срочно эвакуироваться из Бравильянки. Никто не осудит вас, вы сделали все, что в ваших силах.
Пшедерецкий (делает вид, что не расслышал): На осадные работы мы кладем пять дней. В стенах будут сделаны бреши, после этого начнется штурм тремя колоннами. На следующий день бой продолжится внутри города.

Со стороны может сложиться впечатление, что Антон Пшедерецкий обсуждает с тренерской группой план намеченного поединка. Он говорит с чужих слов, но видно, что Пшедерецкий уверен в обрисованных им перспективах, как если бы сам рассчитал их до последней мелочи.

Диего: Это не ваш план.
Пшедерецкий: Да, не мой. Это план полковника Агилара, и я ему верю. А вы?
Диего: Я тоже.

Он прислоняется к стене, закрытой гобеленом. Тканый единорог, встав на дыбы, грозит разможить маэстро голову острыми копытами.

Диего (в круге света. Никто его не слышит): Валяй, зверь. Я и пальцем не пошевелю, чтобы тебе помешать. Все, что должно было произойти, уже произошло. Все, что не должно было произойти, произошло. Я ни о чем не хочу думать. Не хочу выяснять: как, откуда, почему? Если я задумаюсь, чудо упорхнет. Луна станет свечой, дом – картоном и мешковиной, кровь – клюквенным соком. Мысль и действие едины, мысль без действия пагубна. Бей, зверь! Зачем мне голова?!
Дон Фернан: Рад, что наши мнения сошлись.
Диего: Вы сдадитесь?
Дон Фернан (ворочается, устраивается поудобнее): Не сразу. Полагаю, дело затянется. Лефевр не любит больших потерь. Он станет вести правильные, академические подступы: от ворот к бульвару Грасиа. Дома обрушат минами или возьмут штурмом. Полковник утверждает, что начнется атака и с левого берега, но вряд ли энергичная.
Диего: Лефевр вынудит вас биться на два фронта.
Дон Фернан: Без вариантов. Неделя, и он продвинется за бульвар. Проклятье! Я съем собственную шляпу, если не заставлю Лефевра драться в городе минимум двадцать дней! Для меня, сеньоры, это дело чести. Впрочем, когда генерал захватит университет, а атакующие с левого берега войдут в предместье Блезар…
Диего: Там стоит гарнизон?
Дон Фернан: Три тысячи, обнять и плакать. Блезар, университет, бомбардировка из полусотни орудий, подвезенных на северную окраину, и я сдамся. Вышлю депутацию для переговоров. Откровенно говоря, раньше я полагал, что к этому времени меня убьют.
Джессика: Сейчас вы полагаете иначе?
Дон Фернан: Вашими молитвами, сеньорита.

Он кланяется Джессике. В положении маркиза кланяться означает стать шутом, но дон Фернан ухитряется склонить голову с обычным своим изяществом. Поклон слегка портит внезапная дрожь подбородка, но она унимается быстрее, чем возникает.

Дон Фернан: Вашими и барона Дюбуа. Сломанная нога вряд ли позволит мне идти в бой.
Джессика: Регенератор?
Пшедерецкий: В Бравильянке?! И батарея плазматоров на звоннице собора? Нет уж, мы по-старинке, как подобает истинным варварам. Слава богу, перелом закрытый. Лекарь сказал, что при открытых переломах треть пациентов весело играет в ящик. Ампутация – вот его регенератор, и вся медицина заодно. Только новой ноги мне не хватало! Короче, в последний момент я передам командование полковнику Агилару, он и сдаст город. Полковник в курсе, мы с ним обо всем договорились.
Диего: Вас возьмут в плен.
Дон Фернан: Разумеется. Возьмут, и вывезут в Сьенн или Рамелье. Я – гранд Эскалоны, вы еще помните? Для таких, как я, плен – прогулки в замковом парке под охраной. Вечера в библиотеке. Жареный цыпленок, бокал красного. Вирт, если мне оставят коммуникатор. Когда заключат мир, я освобожусь. Сохраните мою шпагу, сеньорита Штильнер. Я за ней вернусь. Если, конечно, не сдохну в плену от скуки…
Джессика: Я сохраню. Вернитесь, пожалуйста.

А в стихах это было бы вообще великолепно. 
Но увы, не ко всякому диалогу прилагается гений битого палками Луиса Пераля… 

IV 

Луна собиралась на покой, когда на северной окраине Бравильянки объявились люди. Медля скатиться за горизонт, любопытная, как все королевы, королева небес спряталась за верхушками деревьев. На реку легла полоса бликующего серебра – левиафан застрял меж берегов, выставил спину из воды. Непомерно длинные тени расчертили землю, превратили в шкуру зебры. Зебра дышала, вздрагивала боками – ночь выдалась ветреной. Мир вокруг казался живым, зыбким, сиюминутным. Пушки молчали, гремели соловьи – флейты, гобои, виолы из оркестровой ямы кустов.
– Право, не стоило меня провожать.
– Вы не желаете меня видеть?
– Ваша нога. Ваша контузия. Ваши враги.
– Ваше мастерство расчетов. Это перечень исходных данных?
– Вы прекрасно понимаете, о чем я.
Четверо солдат утирали лбы: с носилками они едва протиснулись в тайный ход, ведущий за стены. Их однополчанам повезло нести всего лишь кресло и кушетку. Война, контузия, перелом, воскрешение, проводы – манеры дона Фернана остались неизменны. Маркиз ценил удобства и обеспечивал себе комфорт при малейшей возможности.
– Прогулка на свежем воздухе? В обществе прекрасной сеньориты? Нам, грандам, это только на пользу. Если угодно, можете вычислить пользу до сотых долей процента. Кроме того, мой кучер должен получить указания лично от меня. Иначе вы рискуете остаться здесь навсегда.
Два часа назад между Джессикой и Пшедерецким состоялся трудный разговор. «Когда за вами прилетят?» – спросил Пшедерецкий. «За мной никто не прилетит,» – развеяла Джессика его ожидания. «Но ваше сообщение! Вы же связались с Яффе?!» Джессика развела руками: «Это был блеф. Я не отправила сообщение. Я подвесила его на «горячий сенсор». Одно касание, и сообщение ушло бы адресату. Но я рассчитывала на Дюбуа, верней, на Юдифь…» Объяснение превратило Пшедерецкого в тирана, хуже того, в разгневанного тирана: «Я вызываю «Кримильдо». Сию же минуту! Молчите! Никаких возражений! Вы летите в космопорт Сан-Федрате…» Кажется, чемпион слегка обиделся, услышав в ответ, что да, летим, и никаких возражений.
Кучер уже получил все необходимые указания. Он получил их столько, что хватило бы на батальон кучеров с летной лицензией. В присутствии маркиза на берегу не было нужды. Джессика Штильнер это знала. Знал Антон Пшедерецкий, знал дон Фернан, и оба знали, что она знает…
Знание не имело значения.
– В Бравильянке есть надежный бункер?
– Бункер? Есть казематы под башней Святого Этьена.
– Руководите обороной оттуда.
– Вы шутите?
– Нога ногой, а обстрелов никто не отменял. Бомба, ядро, случайный осколок…
– Это война, сеньорита.
– Обещайте мне!
– Провести месяц в каземате? Увольте! Лучше потребуйте звезду с неба… А вот и ваш транспорт.
В ночном небе мелькнула тень. На краткий миг заслонила звезды, мешая Джессике потребовать у маркиза одну из них. Жук-исполин сел на спину лунной зебры, моргнул глазами-фарами, поднял двери-надкрылья и замер в ожидании. В ладони дона Фернана ожил коммуникатор: кучер докладывал о прибытии.
– Жди, – велел маркиз. – Сеньорита уже идет.
Джессика шагнула к мужчине в кресле – маркизу? чемпиону?! Сейчас, когда он, измученный и жалкий, утратив всю иронию, молча скорчился в кресле, девушка не могла понять, кто перед ней. Неизбежность падения Бравильянки, плен, как лучший итог, шпага, как залог грядущей встречи, вероятность которой Джессика запретила себе рассчитывать… Они говорили о многом, не говорили только о чуде. О невесте маэстро Пераля, которая вчера спала в могиле, а сегодня – в чужой спальне, на свежем хрустящем белье. Пусть ей приснятся добрые сны, и хватит об этом. Есть вещи, которые следует принять без расчетов. Иначе даже изощренный гематрийский разум способен дать трещину, и что в ней откроется – лучше не знать.
– Я буду вас ждать.
– Это плен. Это не поездка на турнир.
– Я буду ждать.
Когда «Кримильдо» взлетел, дон Фернан проводил машину взглядом и набрал на коммуникаторе номер Диего Пераля.
– Будите донью Энкарну, – велел маркиз. – Я жду вас.
И добавил с нажимом:
– Вас всех.
Хорошо, что Джессика улетела. Она не увидела, как затрясся, словно у немощного старца, подбородок гордого маркиза де Кастельбро. Дон Фернан долго, очень долго не мог справиться с предательской дрожью.

* * *

– Сопроводите донью Энкарну в безопасное место. Будьте при ней. Защищайте, если потребуется. Это приказ.
Генерал-капитан вправе отдавать любые приказы. Мастер-сержанту остается лишь вытянуться по стойке «смирно»:
– Так точно!
Вот и все, что было сказано между Диего Пералем и Фернаном де Кастельбро, когда они остались наедине.
– Не будите ее. Пусть она поспит еще немного.
– Хорошо, – кивнул маэстро. – Вы правы.
– Я вызову вас перед стартом.
Ничто больше не удерживало коллант Пробуса в Бравильянке. Их ждал мар Яффе, ждал профессор Штильнер, ждала прежняя жизнь: выходы в волну, полеты из конца в конец Ойкумены… Долой призраков! К черту стаи фагов! По крайней мере, коллантарии на это очень надеялись. Но старт колланта – зрелище не для набожных и – чего греха таить! – суеверных бравильянцев. Что за слухи пойдут по городу, взлети коллант при всем честно́м народе? Паника в осажденной крепости – подарок генералу Лефевру. Поэтому – тихо, не привлекая внимания, в уединенном месте за городскими стенами. Полыхнет на берегу, за деревьями – мало ли взрывов пережила Бравильянка? Все живы, разрушений нет?
Слава Богу!

V 

– Опять в космос? – вздохнула Карни.
«В последний раз,» – хотел сказать Диего. «Все закончилось,» – хотел сказать он. И промолчал, лишь втянул затылок в плечи, как перед прыжком.
– Приказ, – развел руками маэстро.
– Приказ?
– Я должен сопроводить тебя в безопасное место.
«А если бы не приказ?» – хотела спросить Карни. И не спросила, потому что знала ответ.
– Тогда полетели?
– Полетели.
– Друзья мои! – возвестил Пробус. – Я так рад…
Он закашлялся, вытер потное лицо и махнул платком: не обращайте внимания, меня иногда заносит. В сопровождении солдат коллант выбрался за городские стены. Полосы млечно-желтого света исчертили берег реки. Ярко белели накрахмаленные бинты лубка, куда гарнизонный лекарь упаковал сломанную ногу дона Фернана. Нога покоилась на кушетке, как отдельное, вполне жизнеспособное существо. Самого маркиза, утонувшего в кресле, скрывала густая тень.
– Куда вы отправитесь?
Вопрос, заданный доном Фернаном, прозвучал глухо. Маркиз обращался ко всем сразу – и ни к кому конкретно.
– На Хиззац, – доложил Пробус.
Диего вздрогнул от внезапного озноба. Один раз они уже летели с Террафимы на Хиззац. Маэстро молил провидение, чтобы мудрецы древности оказались правы. В одну реку нельзя войти дважды? Слава Богу!
– Скатертью дорога! – пожелал Пшедерецкий. – Как доберетесь…
– Известите, – закончил дон Фернан.
– Непременно! – заверил Пробус. Кажется, он по привычке собирался развить мысль, но передумал. – Ну что, золотые мои? Стартуем?
– Без погромов, – желчно предупредил маркиз. – У меня штурм на носу…
Коллантарии застыли изваяниями. Начали мерцать, сделались призрачными; не сходя с места, люди тянулись друг к другу. Обрастали перьями из света, вычерчивали двойную пентаграмму, сливались воедино, в опалесцирующий кокон, готовый прянуть в небеса…
И все закончилось. Берег, луна, люди – плоть и кровь. Восемь коллантариев в растерянности глядели на двоих:
– Вы не желаете лететь?
– Желаем!
– Тогда почему мы не можем вас подхватить?!
– Вы что, больше не коллантарии?
– Возьмем, как пассажиров. По тройному согласию.
Рыжий невропаст выступил вперед:
– Вы согласны лететь с нами на Хиззац?
Эскалона, вспомнил Диего. Бухта Прощания. В одну реку не входят дважды.
– Да!
– Согласна!
– Подтвердите, пожалуйста, свое согласие.
Рыжий смотрел в землю. Рыжему было неловко.
– Мы летим!
– Да, я лечу.
– Ну, и в третий раз. Вы же знаете…
– Согласны!
Мерцание окутало двоих коконом силового поля. Вокруг горели люди-костры, сплетались в паутину огненные нити, плавился и дрожал воздух, а двое стояли, взявшись за руки. Утесы под натиском волн, деревья в бурю – они вросли в землю, пустили корни, не в силах расстаться с твердью. Плоть от плоти варварской планеты, где верят в чудеса, но не верят в бесплотных звездных странников.
– Что за ерунда?!
Рыжий чуть не плакал. По щекам его, притворяясь слезами, текли крупные капли пота. Текли, искрились в лунном сиянии, словно бедняга рыжий не до конца вернулся в малое тело.
– Улетайте, – сказала Карни. – Летите без нас.
– Но как же…
– Мой «Кримильдо» доставит сеньориту Штильнер в космопорт и вернется за вами, – ожил в кресле дон Фернан, до того неподвижный, как памятник в фамильном склепе. – Улетите на корабле. У вас есть секторальная виза, сеньор Пераль?
– Есть. Мар Дахан оформил, еще на Хиззаце.
– Тогда не вижу особых проблем. Я…
Он не договорил. Молча, с трясущимся подбородком, лязгая зубами самым постыдным образом, маркиз де Кастельбро смотрел на сестру. Ты, кричал взгляд маркиза. Я должен спросить, как в Сан-Федрате примут ожившую покойницу без документов, и не могу. Кто-нибудь, спросите об этом, я не могу…
– Все в порядке, – кивнула донья Энкарна. – Не волнуйся, тебе вредно.
Из кармашка дорожного платья она достала паспорт, с которым улетала на Хиззац в составе пассажирского колланта. Раскрыла, дав голограмме визы всплыть над страницей, захлопнула – и повторила вслед за братом:
– Не вижу особых проблем.
– Прощайте!
– Удачи!
На сей раз все произошло быстро. Жемчужный сполох растекся над берегом, слил восемь человеческих фигур воедино. Порыв ветра взъерошил кроны деревьев – и берег опустел. Оставшиеся, запрокинув лица, глядели в небо, словно надеялись рассмотреть там, в черной, расшитой бисером розетке, улетевший коллант.
Дон Фернан извлек уником:
– Высадишь сеньориту в Сан-Федрате, и сразу возвращайся. Да, в Бравильянку, на то же место. Заберешь… Сеньорита Штильнер? Сделайте одолжение, позвольте мне закончить инструктаж моего кучера. Нет, не меня. Нет, своих решений я не меняю…
Связь барахлила, видео не срабатывало. К тому же маркиз активировал односторонний конфидент-режим, не позволяя чужим ушам слышать реплики его собеседников.
– Раз уж вам так приспичило, извольте. Донья Энкарна и сеньор Пераль полетят на корабле… Что? Минута тридцать две секунды? Хорошо, я готов вас выслушать…
Повисла пауза.
– Она молчит, – сообщил дон Фернан, обращаясь к маэстро. – Сеньорита Джессика? Почему вы… Она говорит: не мешайте. Нет, она решительно молчит!
– Не мешайте, – посоветовал Диего.
– Думаете?
– Я ее знаю, ей лучше не мешать. Минута тридцать две секунды. Вы обещали.
Время шло.
– Да! – закричал дон Фернан, когда Джессика, точная как хронометр, подала голос. – Что? Вы ангел! Наш ангел-спаситель! Сеньор Пераль, правда, она ангел?
Маэстро не ответил. Он был не лучшего мнения об ангелах.
– Сеньор Пераль, она отбила сообщение по гиперу! Яффе отозвался! – в былые годы такой плебейский восторг значил для элегантного дона Фернана потерю лица. – Велел ждать здесь. Он уже связался с гематрийским представительством в Эскалоне. Они пришлют аэромоб на пеленг вашего уникома. Сеньорита Штильнер посчитала, что так будет быстрее. На сорок семь минут, плюс-минус минута. Вы доверяете аламу Яффе?
– Доверяю. Но я не знаю, как включить пеленг на моем уникоме.
– Они включат его сами, дистанционно. Так сказала сеньорита Штильнер, и у меня нет причин сомневаться в ее словах.
Диего вспомнил, что за кунштюки проделывал с его коммуникатором Гиль Фриш. Мастерству людей Яффе маэстро доверял вполне. Захотелось выругаться: грязно, от души.
– У меня тоже, – сказал он.
Стоявшая рядом Карни покраснела.
– Да! – коммуникатор дона Фернана грянул боевой трубой. – Что? Проклятье!
Связь прервалась.
– К сожалению, я не имею возможности проводить вас, – маркиз ударил кулаком в ладонь. – Обязанности губернатора требуют моего присутствия в городе. Вынужден вас покинуть. По прибытии – дайте знать. Прощайте!
– До свиданья, Фернан, – улыбнулась Карни.
Четверо солдат подняли кресло с губернатором Бравильянки, еще двое – кушетку. Пятерка ветеранов, повинуясь знаку маркиза, осталась. Он прав, подумал Диего. Пока мы не улетим отсюда, охрана будет не лишней.

* * *

Ждать, считай, не пришлось. В небе за рекой сверкнула капля ртути. Луна давно утратила блеск, растворилась в воздухе; над рекой курился туман. От утренней свежести Карни то и дело вздрагивала. Маэстро шагнул ближе, обнял за плечи…
Как подкошенный, рухнул первый солдат. Ни крика, ни звука выстрела, только слабый треск разряда. Следом – валет в карточном домике, разрушенном ветром – повалился второй. Третий. Четвертый. Пятый. Когда аэромоб сел, стояли двое: Диего Пераль и Энкарна де Кастельбро. Бежать не имело смысла.
Бежать было некуда.

VI 

– Я видел вас в новостях, – сказал Крисп.
Он был безоружен. При желании маэстро нашпиговал бы его сталью раньше, чем щенок клацнул зубами. Но за спиной молодого человека, которого Диего когда-то считал любовником журналистки Эрлии, стояли мужчина и женщина с парализаторами в руках. Маэстро видел, что эти двое сделали пятью разрядами с пятью солдатами. Церебральный парализатор «Хлыст», вспомнил он. Первое гражданское значение, разрешение не требуется. «Имей в виду, – предупредил новичка начальник охраны верфей, – они встают. Кто покрепче, те и встают. Лучше вообще не пользуйся. Носи для понта. Если не рвать жопу на флаг…» Нет, сеньор, ответил Диего, давно не новичок в безжалостных тупиках Ойкумены, далекому начальнику охраны. Я не планирую рвать жопу на флаг. Это не «Хлысты», это серьезно. Крепче, слабее – стегнут, и лягу пластом.
– Вы помогали тушить пожар, – сказал Крисп. Он разговаривал с Карни, и только с Карни, словно Диего Пераля не существовало на белом свете. – Сперва я не поверил. Пересмотрел на повторе. Ненавижу пожары. Я смотрел и смотрел, чуть не рехнулся. Представляете?
Время, взмолился маэстро. Пространство против нас. Разряд быстрее выпада, мне не успеть, не достать. За нас – время. Яффе велел: ждите. Гематры прилетят, должны прилететь. Пусть щенок лает. Пусть лает взахлеб, как можно дольше, хоть до утра. Если его горлохваты отвлекутся на машину гематров…
– Наложил сверку с оригиналом. Ваши снимки есть в вирте, – тени лежали на лице Криспа маскировочной раскраской диверсанта. Тени колыхались, заменяя обер-центуриону мимику, превращая его в актера. Тональный светлый крем, пятна и полосы темного грима. – Бессмертие, да? Эксперименты по воскрешению? Теперь я понимаю, почему гематры сбросили нам мелкие козыри. Не бойтесь, вам ничего не грозит. Вам и объекту.
Крисп замолчал.
– Вам и вашему мужу, – поправился он. – Или жениху? А, какая разница… Видите, я скоро смогу назвать его по имени. Уже могу. Господин Пераль, не делайте глупостей. У меня есть снимки, которые вас заинтересуют. Не поверите, но я успел сняться даже с вашим отцом. Я боялся, что вас придется разыскивать. Скачал карту Бравильянки, самую подробную. Кого вы здесь ждали? Вряд ли меня, правда? Он неудачник, тот, кого вы ждали. Он неудачник, а я везучий. Мы засекли вас еще на подлете…
Он не в себе, отметил маэстро. Мы – благоразумные трусы. Мы закрылись от чуда, ушли в глухую защиту, приняли со смирением, как милостыню. Щенка чудо шарахнуло наотмашь, оглушило. Говорит и говорит, словно боится, что удача упорхнет в паузу. Отец утверждал: это признак бездарности. Талант – мастер пауз, виртуоз молчания. Щенок помянул отца?
– Мой отец. Если вы хотя бы пальцем…
– Пальцем? У нас другие методы. Ваш отец – тот еще живчик. Я перехватил его на выходе из театра, в последний момент. Он ценит поклонников, ваш отец. Идет навстречу, дает автографы. Пойдите и вы, ладно? Садитесь в машину, мы возвращаемся в Эскалону.
– В Эскалону? – удивился Диего.
Почему-то ему казалось, что помпилианцы свалились прямо из космоса. В салоне аэромоба горел свет: резкий, с синеватым оттенком. Подсвеченные со спины, мужчина и женщина с парализаторами были силуэтами, лишенными подробностей. Она выше его – вот и все, что удавалось разобрать. Да, оружие. Они держали оружие так, что маэстро отлично видел парализаторы и понимал, что это за предметы. В сочетании с пятеркой бесчувственных, похожих на трупы солдат – убийственный аргумент. Свет, поза, угроза – Луис Пераль-старший пришел бы в восторг. Есть люди, которые знают, что они делают и зачем. Таких людей лучше не дразнить без нужды.
– Космопорт, – объяснил Крисп. – Мы летим на Октуберан.
– Мы?
– Да. Я, вы, ваша жена. Мои коллеги. Если потребуется, их число увеличится. Это подходит под слово «мы»?
– Нет, – вдруг произнесла Карни. – Мы с вами никуда не летим.
Ее голос звучал тихо, буднично. Маэстро стоял боком к девушке, стараясь не упускать из виду помпилианцев, но поразился метаморфозам голоса доньи Энкарны. Семнадцать лет, вздрогнул Диего. Господи, помилуй! Разве так говорят в семнадцать лет? Он видел, как напряглось лицо молодого лже-любовника Эрлии. Щенку тоже не понравилась реплика Карни: ни смысл, ни интонации.
– Ошибаетесь, дваждырожденная, – возразил Крисп. – Мы летим.
– Летим, – согласилась Карни.
– В чем проблема? Вы плохо владеете унилингвой?
– Мы летим, но не с вами. Просто летим.
Подбородок, вспомнил маэстро. Подбородок дона Фернана. Боже правый, почему я дрожу? Дрожь была приятной, даже восхитительной. Когда-то, вне сомнений, Диего Пераль испытывал подобную дрожь, и не раз, но – утонув в заботах и страданиях, намечая цели и не видя путей достижения – прошел мимо, отдрожал и двинулся дальше.
– Прекратите, – велел Крисп. – Что вы делаете?
Луна – откуда и взялась?! – мазнула по берегу беличьей кистью. Разбрызгала горсти искр, вспыхнула на металле, отразилась во взглядах. Искр оказалось больше, чем следует. Их с избытком хватило на руки маэстро, плечи, торс, бедра, ноги…
Рядом искрилась Карни.
– Стреляйте! Кладите их!
Разряды утонули в пожаре, предмете ненависти обер-центуриона Вибия. Пожар сглотнул их на лету, как голодная собака – обрезок мяса. Следующие разряды постигла та же участь. Парализаторы били очередями, лишь усиливая горение. Огненные змейки шустро скользнули от Диего к Карни, соединяя два костра в один.
– Да стреляйте же!
Крисп едва не кинулся в мерзкое пламя. Схватить, вцепиться, удержать! В охотничьем азарте он не заметил, что тянется к добыче и руками, и щупальцами клейма, волшебниками насильственной метаморфозы – свободный, ботва, раб. Мимо внимания Криспа прошло и то, что он судорожно отдернул щупальца, словно обжегшись – раньше, чем присоски коснулись чужих разумов, выбрасывая волка и его жертву под шелуху . Угроза сгореть, стать кучкой пепла, угроза сойтись в ментальном поединке с коллантарием, погубившим Эрлию – нет, не это остановило Криспа. Страх, животный ужас материи перед энергией, кошмар помпилианца – стать частью колланта, навеки лишившись рабов; кошмар, справиться с которым дано немногим… Позже Крисп Сабин Вибий много раз вспомнит эту ночь, изменившую всю его жизнь, да так и не ответит себе: вспоминает он с проклятиями или с благодарностью?
Но будет и другое, когда сомнения превратятся в уверенность, и однажды Крисп скажет себе: да, я видел их всех. Видел в пожаре – контуры, призраки, наброски, за миг до взлета, как если бы огонь второпях складывал паззл, восстанавливал некую структуру, зафиксированную в самой сердцевине искрящегося пламени. Диего Пераль. Энкарна де Кастельбро. Спурий Децим Пробус. Якатль Течли. Гиль Фриш. Джитуку Лемба. Анджали Чандра. Остальные, чьи имена со временем выветрились из памяти Криспа. Пассажирский коллант, каким он был при первом старте с Террафимы, в день побега на рывок. Призраки явились и исчезли, а следом исчез и пожар – угас в блеклой рассветной вышине.
– Стойте!
Упав на колени, Крисп молотил землю кулаками.

VII 

Это был рай.
В ручьях тек жидкий хрусталь. От одного взгляда на прозрачную, сверкающую под солнцем воду ломило зубы. По берегам во множестве цвели астры: мохнатые, как шмели, махровые, подобно хризантемам. Сирень, фиалка, роза – дерзкие астры обокрали родичей, присвоив все цвета и оттенки, доступные взгляду. Жужжали деловитые пчелы, временами опускаясь в душистые объятия лепестков. По краю яблоневой рощицы, на живых изгородях, обустроенных природой, вились лозы: мощные, с цепкими блестящими усиками. Лоснились гроздья ягод, налитых сладким соком, выпячивали рельефный, глянцевый бочок. Местами виноград подвялился на жаре: кожица сморщилась, покрылась темными пятнами, притворяясь лицом старика. Выше, на раскидистых ветках, ждали своего часа яблоки. Темно-красные, почти бордовые, с редкими бледными проплешинами, они прятались в зелени на манер жеманной красавицы, заявляющей о любви к одиночеству – так, чтобы их было видно отовсюду. Птичий щебет оглушал. Оратория пернатого хора сперва звучала какофонией, позже, тема за темой, выделялись отдельные голоса и инструменты, и в финале все сливалось в монументальную, прекрасно аранжированную коду, чтобы спустя пару минут вступить с начала.
Монастырский сад Сан-Бернардино засох бы от зависти при виде этого великолепия. Райгород? Городи, не городи, хоть весь по́том изойди, а слабы руки человеческие и ничтожны их потуги.
Рай был безлюден, как и подобает раю после изгнания.
Вход в рай охранял ангел. Исполин из чисел, которые свет, женственный, как сама смерть, ангел загораживал дорогу столбом огня. Пахло грозой, молнией, ливнем. В убийственном равнодушии, с каким ангел взирал на незваных гостей, в бесстрастии его молчания Диего чудилось что-то знакомое. Бежать? Они лишились лошадей. Пешие, в повседневной одежде, в черных дорожных плащах до земли, маэстро с Карни замедлили шаг, а вскоре остановились, глядя на могучего стража. Бежать не имело смысла.
Бежать было некуда.
– Господь, – сказал маэстро ангелу.
И подвел черту:
– Господь – опора наша среди бури. Изыди прочь.
Рапира вылетела из ножен. Острие клинка обратилось к белому, беспощадному свету – комар против солнца. Сталь затрепетала, вибрации превратили ее в собственную тень. Казалось, мастер-оружейник вычернил клинок, пустил по рапире причудливую гравировку.
– Прочь, – повторила донья Энкарна.
Сабля в ее руке больше не казалась тяжелой для сестры и дочери маркизов де Кастельбро. Девушка шагнула вперед, встав рядом с маэстро. Черный плащ забился, зашелестел; ветер улегся, упал в траву, но плащ не нуждался в ветре. Материя рассыпалась сонмом песчинок, крупиц пепла, летней мошкары – и вновь собралась за плечами Карни парой нервно трепещущих крыльев. Вторая пара крыльев хлестала воздух за спиной Диего Пераля.
– Изыди!
Они пропустили тот момент, когда ангел исчез.

* * *

Впрочем, и в раю они не задержались надолго.

Контрапункт 
из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы» 

Король:

Верховной Академией искусств,
Что носит имя нашего отца,
Изучено на вид, на слух, на вкус
Все творчество поэта-наглеца.
Вердикт таков: в стихах нет ни строки-с,
Где подразумевается маркиз,
А если кто дерзнет подразуметь,
То карою мерзавцу будет смерть!
Все слышали? Поэт наш не наглец,
А острослов, талант и молодец!

Народ:

Нет ядовитых клизм!
Нет подлого сюрприза!
Какой-такой маркиз?
Нет в творчестве маркиза!

Король:

Затем поэта, что себе на тыл
Искал беду с завидным постоянством,
Мы жалуем…

Кардинал-советник:
(мрачно, в сторону) 

Причислит, что ль, к святым?

Король:

Мы жалуем потомственным дворянством!
И попрошу врагов умерить тон:
Дон Федерико – благородный дон!

Народ:

Ударим-ка в бидон,
Раз тишь на колокольне!
Наш Федерико – дон,
Будь счастлив, малохольный!

Король:

И если наш идальго, как дурак,
Продолжит жечь глаголом прочих донов,
Бить палками его нельзя никак!
А вот дуэль…

Маркиз:
(оживляясь) 

Благодарю с поклоном!
Все слышали, что власть нам говорит?
Дуэль маркиза удовлетворит!
Я не кобель, мой враг – не сука в течке,
Но есть у дона  славное местечко –
Там, где сойдутся ноги и спина,
Вонзится моя шпага…

Глашатай:

Тишина!

Народ:

Молчи, моя страна,
Паси немое стадо,
А ноги и спина
Сойдутся там, где надо!

Король:

Талант в гробу – по-прежнему талант!
Дуэль поэту станет приговором.
Но будь покойный связан договором
С театром – победитель-дуэлянт
Обязан будет выполнить контракт,
Все изложив от реплики до жеста,
И написать для пьесы новый акт
Не хуже, чем его писала жертва!
А если захромают стиль и слог,
Пойдет в тюрьму он править эпилог!

Народ:

Пляши, народ, пляши,
Не хмурься, не стесняйся!
Пиши, маркиз, пиши,
Почаще упражняйся!

Маркиз:

Виват, король! Он спор решил хитро́!
Он первый к шпаге приравнял перо!
Куда ни кинь, я буду виноват…

Федерико:

А может, я…

Оба:
(хором) 

Виват, король! Виват!

Король:
(выходя на авансцену) 

Мы разрешаем сложные конфликты
Мы утешаем всякий вздох и всхлип,
В какую б ситуацию ни влип ты,
Мы лишь моргнем, и ты уже не влип!

Народ:

Король моргнул! В сиянии венца
Досмотрим же спектакль до конца!

Король:

Мы – пуп земли, мы – центр мирокруженья,
И физика тут вовсе ни при чем:
Да, вы вольны озвучить возраженья,
А мы вольны послать за палачом!

Народ:

У палачей – здоровый цвет лица.
Досмотрим же спектакль до конца!

Король:

Вчера казалось нам, что мы есть мир,
Вчера казалось мне, что я есть мы –
Дано монархам властвовать людьми,
Но нет, не нам свет отделять от тьмы!

Народ:

Мы – лишь пылинка в замысле Творца.
Досмотрим же спектакль до конца!

Эпилог

– Это чёрт знает что!
С громким стуком, расплескав пиво, Монтелье опустил кружку на стол.
– Что именно? – поинтересовался Луис Пераль.
– Все!
– Так прямо и все?
– Прямо! Криво! Вот читаю, и вижу: чёрт знает как гениально! Читаю дальше: чёрт знает как… Просто чёрт знает как, и хоть застрелись!
– Хватит о чёрте, – попросил драматург. – Знает как, знает что… Уважайте мои религиозные чувства. Подсказываю: бог знает как, бог знает что…
– Идите к чёрту!
– Ешьте сухарики. Они с чесноком. Еще пива?
– Пива? Обязательно. На трезвую голову я с вами не справлюсь. Зачем вы нафаршировали сценарий вашим проклятым театром?
– Вы не любите театр?
– Как прикажете арт-трансерам грезить ваши финты? Какими мозгами? Вот реализм, натура, и вдруг – сцена, что ли? Кулисы? Рампа, не к ночи будь помянута?!
Судя по интерьеру, «Гусь и Орел» процветал. На беленых стенах распустились аляповатые розы. Низкие потолки обзавелись коваными люстрами из чугуна. Свечи на люстрах горели чисто, почти не коптили. Вместо прежних скатертей столы были накрыты пунцовыми, в крупную клетку, кусками полотна. В глубоких, похожих на бойницы, окнах стояли вазоны с цветами.
Папаша Лопес любовно называл этот дизайн «вырви глаз».
– Это художественный прием, – обиделся дон Луис. – Средство выразительности. Вы закоснели в своем снобизме, Ричард. Вам необходимо свежее дыхание. Я буду вам дышать. Не благодарите, это мой долг перед искусством. Лучше признайтесь: как вы свяжете оба фильма в одно? Я говорил вам еще тогда, что не надо убивать главного героя! Во-первых, жалко. Мой, извиняюсь, прототип, родной человек. Во-вторых…
– Воскрешу, – перебил его Монтелье. – Сейчас с этим просто.
Он с хрустом сжевал сухарик, другой, третий – и запил добрым глотком пива. Плотный обед, завершенный полчаса назад, не сказался на аппетите дона Луиса. Долг утомлял el Monstruo de Naturaleza, долг требовал, чтобы Чудо Природы хорошо питался. Мир был заключен еще зимой, король вернулся из плена в освобожденную Эскалону, народ ликовал, а Луис Пераль все не мог избавиться от чувства голода. Он прибавил в весе, костюмы пришлось расшивать, и матушка Бланка, царица кухни, уверяла хозяина, что он помолодел лет на двадцать. В глазах кухарки каждый дополнительный фунт, набранный с ее благословенной помощью, равнялся одному году молодости.
– Зритель, – вздохнул Монтелье. – Бедняга зритель. Я ему уже сочувствую. Дышите в сторону, новатор, у вас не глотка, а чесночный склад. Вы завершили линию помпилианца? Вы обещали…
– Ну, не знаю. По мне, лучше оставить, как есть: «упав на колени, молотил землю кулаками». Вполне достойный финал сюжетной линии.
– Я телепат. Я очень хороший телепат. Сейчас я плюну на все этические нормы, и ваши сволочные извилины завьются винтом. Я… Стоп! Вы, хитрая бестия! Ухмыляетесь, да? Вы же написали все, что я просил. Вы просто издеваетесь…
– Не все. И не издеваюсь, а веду светскую беседу.
– Где завершение?!
– Читайте у меня в голове, – любезно предложил дон Луис.
– Провоцируете? Вы прекрасно знаете…
– Не надо. Не морочьте мне то, где вы не хотите читать. Я выучил наш договор наизусть. Там есть пункт, что мы с вами можем вступать в телепатическую связь. При необходимости и по обоюдному согласию. Сначала я хотел вычеркнуть этот пункт. Но мой агент сказал: «Подписывай!» Я никогда не спорю с моим агентом.
– Вычеркнуть? Почему?!
– У меня другие сексуальные предпочтения. Будь вы сеньорой Монтелье, этакой аппетитной стервой, я бы подписал без колебаний. И вы бы уже вступили со мной в связь, будьте уверены! Вот, читайте с листа, раз вы такой стеснительный…
Развязав тесемки папки, драматург протянул Монтелье две странички, исписанные с обеих сторон.
– Почерк, – буркнул режиссер, углубляясь в чтение. – Ваш жуткий почерк. Кто ясно мыслит, ясно пишет. В вашей голове, сеньор Пераль, наверняка бардак. Сам чёрт ногу сломит…
– Хватит о чертях, – напомнил дон Луис.

Колесницы судьбы 
(не так давно) 

– В училище вы подавали заявление на отделение оперативной работы?
– Так точно.
– Повторное заявление по месту службы подавали?
– Никак нет.
– Сейчас у вас есть такой шанс. Не желаете им воспользоваться?
– Никак нет.
– Вы осознаете всю необратимость последствий?
Легату за пятьдесят. Крепок, широк в кости. Ежик уставной стрижки. Три вертикальные морщины между бровями. Жесткие носогубные складки. Служака, солдафон, потомственный военный. Так думают все, направленные к легату на собеседование.
Ну, почти все.
Черный мундир. Служба Безопасности. Для аналитика более чем достаточно.
– Осознаю в полной мере.
– Вы хорошо зарекомендовали себя по службе, – легат пролистывает страницу досье, открытого в голосфере. – Внеочередное звание. Отличные перспективы. Добровольцы у нас есть. Вы уверены, что хотите войти в их число?
– Так точно.
– Без устава, парень. По-мужски, с глазу на глаз. Ты хотя бы понимаешь, что тебе предстоит? Через что придется пройти? С чем жить до конца твоих дней?
Погасив сферу, легат дает понять, что официоз закончился.
– Так точно, понимаю. Это я работал по объекту «Маэстро».
Крисп хочет добавить: «Если это вам о чем-нибудь говорит,» – и молчит. По легату видно: говорит. Еще как говорит. Иначе легата не назначили бы проводить собеседования. Добровольцев проекта «Воплощение» доверят не всякому.
Воплощение, думает Крисп. Так зовут жену объекта, в переводе с эскалонского. Крисп раньше не знал этого, а когда узнал, ему почему-то стало неприятно.
– Зачем это вам?
Суровый вояка исчезает. Возвращается обращение на «вы». На Криспа смотрит усталый мужчина вдвое старше его, годящийся обер-центуриону Вибию в отцы. Что скажет отец, думает Крисп. Что скажет отец, когда узнает?
– Зачем? – повторяет легат.

В кабинете их было трое. Крисп, манипулярий Тумидус и старуха с фигурой щуплого подростка. Темно-синий брючный костюм, старомодные седые букли. В другой ситуации старуха выглядела бы забавно. Но в ЦУСБ Помпилии и в страшном сне никому не пришло бы в голову потешаться над Госпожой Зеро. Главная Сука это отлично знала. И офицеры знали, что она знает, и…
В общем, проехали.
– Обер-центурион Вибий для доклада прибыл!
Мысленно Крисп утер пот со лба. В действительности он стоял по стойке «смирно».
– Вольно, красавчик, – старуха дернула уголком рта: усмехнулась. – Вытаскивай штырь из задницы и садись напротив. Твой рапорт я читала. Если ты повторишь его слово в слово, я тебя съем без соли. Мой интерес другой, я бы сказала, интимный.
С осторожностью мыши, нюхающей сыр в мышеловке, Крисп присел на краешек кресла. Достал – вольно, так вольно! – платок, вытер пот со лба. С удивлением воззрился на платок: тот остался сухим.
– Что именно вас интересует?
– Твои личные впечатления от встреч с объектом. С его женой. Кстати, на днях они обвенчались в соборе Святого Выбора. Не знал?
Совет да любовь, мрачно подумал Крисп.
– С объектом я встречался лично четыре раза, если не считать дистанционного наблюдения. С его женой – дважды. В первый раз она была уже мертва. Во второй…
Он начал рассказ. Труп на пороге спортзала. Ползущий к трупу мужчина. «Детали!» – требовала старуха. Крисп вспоминал. Он сам удивлялся, сколько подробностей сохранила его память. Похороны на Хиззаце. Попытка Эрлии заклеймить объект. «Дальше!» – требовала старуха. Смерть Эрлии она велела пропустить. Ей требовался объект, и только объект. Жена объекта. И я, осознал вдруг Крисп. Почему? Зачем я ей понадобился?!
Попытка захватить объект и жену объекта на Террафиме. Переход двоих в большое тело. Об этом его расспрашивали дольше всего. Крисп выдохся, и старуха это поняла.
– Достаточно, красавчик. Я услышала все, что нужно.
Она повернулась к манипулярию Тумидусу, ткнула пальцем через плечо, без стеснения указывая на Криспа:
– Нет, не ты. Ни разу не ты.
Упрек, решил Крисп. Комплимент? Если комплимент, то кому?! Надеюсь, ей не нужен еще один адъютант? Я для этой роли не гожусь. Честное слово, не гожусь!
– Свободен, – велела старуха. – Иди и напейся.

Она знала, думает Крисп. Знала, что я вызовусь добровольцем. Проект «Воплощение», экспериментальные пассколланты. Не для перевозок, для воскрешения. Охота на бессмертие. Цена? Криспу Сабину Вибию было страшно. Стать координатором колланта – значит остаться без рабов. Утратить саму возможность клеймить ботву. Изгой, белая ворона, чужак среди своих, пусть даже и почетный изгой…
– Зачем? – повторяет легат.
– Я это начал, – говорит Крисп. – Я и закончу.
Эрлия была бы довольна, думает он.

* * *

– Яффе? – спросил Монтелье. – Это он слил вам информацию?
За время чтения черты его лица заострились, сделав режиссера похожим на хищную птицу. Луис Пераль с интересом наблюдал, как Монтелье читает. Он видел это не впервые, и всякий раз поражался увиденному. Телепат воспринимал текст, печатный или рукописный, не как основу будущей работы, а как врага, соперника, которого любой ценой необходимо победить, подчинить, превратить если не в союзника, то в пленника. Мне это кажется, сказал себе драматург. Я это придумал. Я ревную. Для меня текст первичен, и я ревную к человеку, который растворит мои слова в кипятке своего арт-транса. Возможно, сейчас Монтелье смотрит на меня и видит отнюдь не добродушного толстяка, а тигра, на чьи владения покусились.
– Вымысел, Ричард, – уклончиво ответил он. – Художественный вымысел. Слышали о таком? Естественно, я не сидел на совещании. И на собеседовании тоже. И да, Яффе встречался со мной на днях. Гематры лаконичны, но мне хватило. Когда б вы знали, из какой мухи я готов вылепить слона…
– Я знаю, – перебил его режиссер. – Уж я-то знаю! И настаиваю на новой порции мух для лепки.
Он замолчал, потому что у стола возник папаша Лопес с блюдом, полным тапас . Не то чтобы Монтелье смущался присутствием ресторатора, но тапас  – пирамидки из говяжьей котлетки, начиненной сыром, ломтика сыровяленой колбасы, печеного томата и острейшего перчика на вершине – пах так соблазнительно, что все искусство мира пасовало перед искусством кулинарии.
– Вот, – кратко доложил папаша Лопес.
Аплодисментами ему были чавканье, бульканье и сопенье.
– Вернемся к мухам, – спустя некоторое время выдохнул Монтелье. Говорил он с трудом, устремив взгляд в пространство. – Уверен, вы выжали из Яффе еще кое-что, помимо проекта «Воплощение». Ну давайте, не жмитесь!
– Я не жмусь, – дон Луис смежил веки и, казалось, задремал. – Я кокетничаю. Ломаюсь я. Меня следует уговаривать. Понимать надо! Мы же с вами богема, тонкая натура… Попробуйте лестью, я падок на лесть.
Монтелье с грустью смотрел на пустую кружку:
– Мы с вами – кошка с собакой. Давайте, пока я не умер!

Колесницы судьбы 
(не так давно) 

– Сеньора Коэн предает свои извинения. Она хотела встретиться с вами лично, но обстоятельства помешали этому.
– Сеньора Коэн? К сожалению, не имею чести быть знакомым. В любом случае, я принимаю ее извинения. Не стоило беспокоиться.
Что за ерунда, думает маэстро. Решительно не знаю, о ком идет речь. Сеньора с гематрийской фамилией решила передо мной извиниться? Не самая удивительная вещь за последнее время.
– Стоило, – когда он того хочет, мар Яффе делается цепок как клещ. – Вы знакомы с сеньорой Коэн. Вы дважды встречались в большом теле с Рахиль Коэн, лидер-антисом расы Гематр. В окрестностях Хиззаца, и потом, на орбите Террафимы. Вспомнили? Это была Рахиль Коэн.
– Ангел?
– Антис.
«Аве, Рахиль!» – вскидывает руку Пробус. Щелкает бич из белого пламени. Высится страж на пороге рая. Позже фамилию ангела – антиса? – не раз упоминали в присутствии Диего. Маэстро ее не запомнил, только имя. Сами понятия «фамилия» и «ангел» упорно не желали укладываться рядом в его сознании.
– Тех встреч сеньоре Коэн показалось недостаточно?
Язык мой, думает маэстро. Враг мой. Когда укол рапиры обгоняет мысль – это правильно. А вот когда язык…
Они беседуют, стоя у кустов, усыпанных гроздьями мелких бледно-синих цветов. Напротив, под араукарией, тренируются две юные фехтовальщицы, первокурсницы Бунг Лайнари. Джессика, вспоминает Диего. Сокращение дистанции. Прыжок, удар кинжалом. «Вы должны были сказать: «Спасибо, маэстро!» Нет, эти еще совсем зеленые. Никаких импровизаций, чистая школа.
– Сеньора Коэн хотела встретиться с вами в малом теле. С вами и с вашей женой. Но ей пришлось срочно вылететь на помощь круизному лайнеру «Парадиз». Трасса Фравардин – Таммуз, атака флуктуации класса 3D-11+. Зачистка космических трасс – главная забота антисов.
Забота, думает маэстро. Яффе произнес «забота», не «работа». Гематры точны в формулировках.
– Я уже говорил, что принимаю извинения сеньоры Коэн. Сейчас, когда я понял, о ком речь, я скажу иначе: любые извинения в данном случае излишни.
– Рахиль явилась ликвидировать стаю. Обнаружив в колланте инородное тело, она…
– Замолчите, прошу вас. Или я буду вынужден уйти.
Яффе умолкает.
– Избавьте меня от объяснений, – Диего Пераль строг и лаконичен. Так он ведет занятия с университетской командой. Спортсмены шепчутся, что маэстро еще больше гематр, чем Эзра Дахан. – То же самое я сказал профессору Штильнеру, едва он начал очередную лекцию. Что произошло, то произошло. Как именно? Мы не хотим этого знать.
– Мы? – переспрашивает Яффе.
– Я и моя жена.
– Как вам будет угодно. Сеньора Коэн просила меня передать: она ошиблась. Это ее вина. Она просит прощения.
– Вина? – Диего смотрит в бесстрастное лицо алама Яффе, гематра, который давным-давно учил эскалонских школяров логике и математике. – Прощение? О какой вине, каком прощении может идти речь?! Передайте сеньоре Коэн мою самую искреннюю благодарность. В нашей семье всегда будут молиться за ее здоровье и благополучие. Пока я жив, и после моей смерти – всегда.
Часовня, думает маэстро. Мы возведем ей часовню. В Эскалоне, или здесь, на Хиззаце. Мы станем приходить туда вместе: я, Карни, наши дети. Конечно же, у нас будут дети. Они подрастут, и я расскажу им про ангела из чисел, которые свет.
Про нашего ангела-хранителя.

* * *

– Часовня?
– Да.
– Неплохо, – кивнул Монтелье. – Сойдет.
– Гениально! – обиделся дон Луис. – Слушайте, Ричард, почему вы отказываетесь меня хвалить?
– Потому что сырье. Руда.
– Думаете?
– Мне ее обогащать, плавить и перековывать в сталь. Адова работенка!
– Плавить руду? Перековывать в сталь? Ричард, кто из нас варвар?
Вместо ответа Монтелье направился – с трудом, надо заметить – к угловому столику. Троица головорезов, приканчивавших шестой кувшин вина, внимательно следила за действиями режиссера. Три правых руки сжимали кружки, три левых опустились на рукояти кинжалов.
– Здравствуйте, сеньоры! Рад видеть вас живых и в добром здравии. Иногда мне кажется, что вы бессмертны. Рухнет мир, а вы по-прежнему будете пить вино в «Гусе и Орле». Могу ли я обратиться к вам с маленькой просьбой?
– Кого режем? – поинтересовался один.
– Сколько платите? – вмешался второй.
– Не сегодня, – уточнил третий. – Сегодня у нас заказ.
Монтелье оседлал свободный стул:
– Плачу хорошо. Режем меня. По возможности быстро, чисто и безболезненно. Понимаете, я не хочу жить. Этот сеньор, – кивком он указал на благодушествующего дона Луиса, – проел мне всю плешь. Достал до печёнок. Прокомпостировал мой уникальный мозг…
– Папаша! – заорал первый головорез, взывая к хозяину таверны. – Печёнок нам!
– Гусиных печёнок!
– И телячьих мозгов! С зеленым горошком!
– За мой счет, – добавил Монтелье. – Так вы прикончите меня, сеньоры?
Первый головорез встал.
– Мы? Вас, сеньор? – он подкрутил усы. – Да что вы такое говорите?! Как у вас только язык повернулся, сеньор Монтелье! Мы – ваши верные зрители! Поклонники вашего таланта! «Гнев на привязи» лично я пересматривал восемь раз. «Мондонг» – дюжину, не меньше. «Колесницы судьбы», режиссерскую версию – уж и не помню, сколько!
– Виват, Монтелье! – гаркнули остальные.
– Можно автограф? Прямо на скатерти? Я выкуплю ее у папаши Лопеса и буду хранить, как полковое знамя!
– Виват, Монтелье!
Расписавшись на скатерти, режиссер вернулся за стол. Дон Луис, находясь в прекрасном расположении духа, ковырялся в зубах. Зубочисткой ему служил кончик хорошо очиненного гусиного пера.
– Я вас утешу, – ухмыльнулся драматург. – Вот, получите.
С горестным вздохом Монтелье взял предложенные страницы.

Колесницы судьбы 
(не так давно) 

– Право, мне жаль отпускать вас, маркиз.
Химеры из вессалийского гранита с неодобрением взирают на собеседников. Они тоже не хотят отпускать узника. Позади двух мужчин – стены Монсальского за́мка. Шесть башен, узкие окна-бойницы, копья шпилей, устремленных в небеса, галерея с зубчатым парапетом. С галереи отлично простреливаются окрестности, от рвов, заполненных грязной водой, до близкого леса. И, диссонансом к суровой функциональности крепости – барельефы, статуи над входами в башни, декоративные колонны по фасаду…
Сразу по прибытии в Монсаль узник не преминул высказать коменданту свое нелицеприятное мнение по поводу низкопробной эклектики. Комендант с ним полностью согласился: он тоже был не в восторге от такого смешения стилей. Зато донжон, где помещалась тюрьма для высокопоставленных заключенных, маркиз де Кастельбро полностью одобрил. Строгая простота снаружи – никаких излишеств! – и вполне комфортабельные апартаменты внутри. Побег исключен, и это правильно: тюрьма, так тюрьма! Убранство камер достойно августейших особ. Не здесь ли в свое время пребывал в заточении Карл IX? Именно здесь? В этих самых покоях?! Замечательно, мне подходит. Принесите мой багаж.
За минувшие месяцы барон дю Лежье, комендант Монсаля, и дон Фернан сделались добрыми приятелями. Беседы за ужином, сервированным на двоих, заканчивались далеко за полночь. Двум благородным дворянам было, что обсудить: война, высокая политика, выгоды и убытки мира, театр, охота, интриги высшего света Эскалоны и Версейля…
– Мне тоже жаль расставаться с вами, барон. Вряд ли где-то я найду столь гостеприимного хозяина, как вы.
Маркиз хромает. Он опирается на резную трость с навершием из слоновой кости, сделанным в виде змеиной головы. Тем не менее, его поклон, адресованный коменданту – сама элегантность. Надо быть тонким знатоком, чтобы уловить в поклоне едва ощутимый налет высокомерия.
– Мне будет не хватать наших бесед.
– Почту за честь видеть вас своим гостем в Эскалоне.
– У вас найдутся для меня апартаменты, достойные Монсаля? А охрана?
Барон смеется, кивает в сторону пятидесятиметрового донжона – мрачной громадины, высящейся над головами узника и тюремщика. Маркиз деликатно улыбается: он оценил шутку.
– В любом случае, они будут лучше императорских.
По слухам, нынешнее жилище императора Бонаквисты, сосланного после разгрома его армии на остров Санта-Эстелла, более чем аскетично.
– Ловлю вас на слове, маркиз. Но, увы, скорого визита не обещаю. Новые власти затеяли переоборудовать Монсаль: мастерскую по изготовлению фарфора переводят в предместье Версейля. Вместо нее здесь собираются оборудовать арсенал. Знали бы вы, какая это головная боль! Простите, что обременяю вас малоинтересными подробностями…
– Пустое, барон. А вот и мой «Кримильдо».
Из-за стены за́мка выныривает лаковый жук аэромоба, опускается во дворе крепости, в трех десятках шагов от собеседников. С заднего двора долетают звон и грохот, сопровождаемые грязными ругательствами.
– Бог мой! Они разобьют весь фарфор! Маркиз, мне надо бежать! Я поотрываю головы этим косоруким бездельникам!
– Прощайте, дю Лежье.
– До встречи! Ваши вещи уже несут, не извольте беспокоиться…
Комендант срывается с места. С необычайным проворством он скрывается за углом за́мка. Четверо солдат из числа замковой стражи выносят вещи маркиза: увесистый сундук, окованный железом, баул из бычьей кожи, две деревянные коробки. С грациозной медлительностью дон Фернан спускается по ступеням, опираясь на трость. Останавливается у открытой двери аэромоба, кивает кучеру: жди.
Извлекает серебристую коробочку уникома:
– Сеньорита Штильнер? Что вы думаете о скромном ужине вдвоем? Допустим, в «Гусе и Орле», часов через шесть. Нет, раньше я не успею. Втроем? Да, конечно, я буду рад видеть ее королевское величество. Заказать для Юдифь молочного поросенка?..

* * *

– А это, – сказал Луис Пераль, – я еще не записал.
Он качнулся, навалился грудью на стол:
– Читайте у меня из головы!
Курчавая, вся в седых завитках, шевелюра стояла дыбом. Лицо налилось кровью, и вряд ли от выпитого. Шутки в сторону, говорил весь вид драматурга. Я пускаю вас в святая святых. Снимите обувь, наденьте тапочки, преисполнитесь благоговения.
– Не боитесь, – спросил Монтелье, трезвея, – что я соглашусь?
– Не боюсь. Читайте! Это я выдумал. От первой до последней буквы. Этого не было. Во всяком случае, мне хотелось бы, чтобы этого не было. Если захотите, я перепишу все это стихом. Вы еще помните, что я вам сказал при первой встрече?
Режиссер кивнул:
– Помню. Вы сказали: «Финал я напишу сам, и черт ее дери, вашу судьбу!» Я согласился, я даже зафиксировал это условие в контракте. Черт вас дери, дон Луис! Читать из вашей головы? Я согласен. Я трижды согласен! Считайте, что вы напросились…
И Ричард Монтелье, телепат высшей категории, снял блоки – стальные обручи, которыми он сковал свой мозг.

Колесницы судьбы 
(на днях) 

Белый песок. Черная вода.
В час, когда солнце ложится в трюмы облаков, плывущих над горизонтом, океан кажется лаково-черным, с багровым отливом. Карни сидит на раскладном стульчике, смотрит. Она приходит сюда всякий раз, когда Диего задерживается на вечерних занятиях. Он звонил, он уже вызвал аэротакси.
Он скоро будет.
Мы выкупили бунгало, думает Карни. Ей хорошо. Ей всегда хорошо, когда она думает о выкупе бунгало. На месте бунгало – снесли за полтора часа! – выстроен трехэтажный коттедж. Гараж, хозяйственный флигель. Хватило бы и двух этажей, но первый у Карни отобрали под фехтовальный зал. Клумбы, бассейн. Мангал под навесом, стол, плетеные кресла. Карни гоняла строителей в хвост и в гриву. Принцесса, бурчали строители. Угол ей не прямой! Маркиза, поправляла их Карни. Ну и что, что неправда? Маркизой станет жена Фернана, но строителям знать об этом не обязательно. Принцесса, маркиза, донья – кто деньги платит, тот и танцы заказывает. У Диего хорошее жалованье, в университете им довольны. Опять же, переводы от мар Яффе. За медосмотры – отдельно. Еще в плену Фернан распорядился о достойном приданом. Семья де Кастельбро, понимать надо! Приданое решили положить в банк. Все, кроме дома в Эскалоне, и второго дома, в Бравильянке, напротив ратуши. Дома́ в банк не положишь. Да что дома́! Бунгало, тебя давно нет, а как вспомнишь – мы выкупили бунгало! – и так славно на душе, будто в жару попил лимонада со льдом.
Белый песок. Черная вода.
На выходные они собираются в Эскалону. У свекра день рождения. Диего забыл, у него дырявая голова. Но у Диего есть жена. Жена все помнит. Про день рождения, про сменную рубашку. Про подарок имениннику. Да, на выходные – в Эскалону. Это рядом, если дорога сводится к детской скороговорке: взлетели, полетели, прилетели.
Пошутила, вспоминает Карни. Я же пошутила! Сказала, что хорошо бы могилу с Сум-Мат Тхай перенести к нам во двор. Память все-таки. Родня. Разобьем мемориальный цветничок. Это был единственный раз, когда Диего на меня кричал. Боже, как он кричал! Разругались в хлам. Мирились целую неделю: ястреб дулся. Ну, дура. А что? Всем можно, а мне нельзя? Я и на кладбище стараюсь не ходить, чтобы он не злился. Мамаша Тай Гхе докладывает: убралась, подмела. Я слушаю, а самой неловко. Мамаша смеется, говорит, что ей не в тягость. Деньги, правда, берет. У нее семья, ей надо.
Налетает ветер. Треплет волосы.
Я обняла его, вспоминает Карни. Вчера утром Диего садился в машину, выделенную ему университетом, и я обняла его на прощанье. Он ничего не заметил. А я не поняла, что произошло. Наверное, так случается у телепатов. Я читала в вирте, что это за кошмар – первая, спонтанная инициация телепата. Нет, у телепатов как-то иначе. Я не читала твои мысли, Диего, как буквы в книге. Не видела картинок. Не слышала звуков. Часть твоей жизни стала моей, вот и все. Вот, был ты, и вдруг сделалась я. Знаешь, я бы предпочла какую-нибудь другую часть.
Эта очень уж неподъемная.
Ястреб, думает Карни. Как же тебе досталось, мой бедный ястреб! Я и не знала, что бывает так плохо. Не знала, что так плохо может быть из-за меня. Я бы умерла, если бы мне было так плохо. Я и сейчас чуть не умерла.
Прости меня, ястреб.
Было, быть, бывает – слово повторяется, меняет наряды, времена. Есть в слове что-то надежное, уверенное в дне вчерашнем, сегодняшнем, завтрашнем. Кажется, что оно отменяет слово «плохо». Отменяет тем, что стоит рядом, даже если просто стоит и ничего не делает.
Нельзя, думает Карни. Нельзя жить чужой жизнью. Нельзя брать без спросу. И со спросом нельзя. Даже получив разрешение. Даже если тебя умоляют взять. Нельзя, и все. Если, конечно, ты собираешься жить с этим человеком до глубокой старости. И после глубокой старости.
И вообще.
Никогда, думает Карни. Никогда больше. Как бы мне ни хотелось. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. Нетушки. Дудки. Эй, ты слышишь, что я тебе думаю? Конечно же, слышишь. Запомнил? Никогда больше.
Она смеется. Она сдержит обещание.
Белый песок. Черная вода.
Близкие звезды.